Я прихожу домой в районе трех ночи, собираюсь подняться сразу на второй этаж, но слышу шум телевизора в гостиной. Мои брови тут же хмурятся. Неспешным шагом я тихо прохожу по коридору, а потом застываю на пороге, увидев отца в кресле.
— Пап? — Растерянно протягиваю я, и он тут же оборачивается.
Отец, наверняка, не ожидал меня увидеть. Лицо у него вытягивается. И он озадачено хватается за пульт, чтобы сделать программу тише.
— Почему ты еще не спишь?
— Может, я буду задавать вопросы?
Что ж, я заслужил такой ответ. Повожу плечами и опускаю взгляд в пол. Я виноват, а я ненавижу быть виноватым. Это идиотское чувство внутри, будто я подвел или обидел…
У меня от него изжога.
— Ты все-таки вернулся.
— Да.
— А я думал, что мы опять не будем видеться неделю или около того.
— Пап… — Я втягиваю в легкие холодный воздух и поднимаю голову. — Прости.
Мой отец прекрасно знает меня вдоль и поперек. Услышать от меня извинения — это чудо, сопровождаемое потеплением или похолоданием. Он округляет глаза.
— Что ты сказал?
— Я сказал, прости меня. — Делаю шаг вперед и сажусь напротив отца в кресло. — Мне не понравилось, что ты пригласил мозгоправа, и я вспылил. Я просто схожу сейчас с ума.
— Почему? — Осторожно интересуется он.
— Потому что… это трудно объяснить. Это касается Ариадны.
— Боюсь, имя этой девушки скоро станет запретным в нашем доме. — Сетует отец. — Я не понимаю, что с ней? Может, привлечем властей? Адвокатов? Ты вечно приходишь весь побитый, измотанный. Чем ты вообще занимаешься?
— Я помогаю ей.
— Каким образом?
— Ты можешь просто мне поверить?
— Поверить? — Отец усмехается и передергивает плечами. — Нет уж, Мэтт, это тебе не детская сказка, в которой все друг другу верят просто потому, что не умеют иначе.
— Правда?
— Мэттью…
— Ладно. Прости, я пошутил.
— Ну, и где ты был сегодня? Чей на тебе свитер?
Черт, лучше бы я ночевал на улице. Я не хочу ссориться с отцом, но, в то же время, я не могу ответить ни на один его вопрос адекватно. Он скоро начнет злиться.
— Я был у Монфор. На улице холодно. Мне дали толстовку.
— А откуда синяки?
— Нарвался на парней. Слушай, я со всем разобрался. Правда.
— Господи, Мэтт, объясни, почему Хэйдан, как нормальный ребенок поехал вместе со своей командой по химии на олимпиаду, а ты опять влез в неприятности?
Отличное оправдание, Хэрри! Хорошо, хоть про Польшу ничего не наплел.
— Потому что мы с Хэрри разные люди, пап. И я больше люблю биологию.
— Вот значит как.
— Да. Послушай, — сцепляю перед собой руки и придвигаюсь ближе к отцу, — я идиот, и мне, правда, очень жаль. Прости, что я испортил вам день. Дни. Я исправлюсь.
— На днях ты был совсем разбит, Мэтт, — нехотя шепчет отец и отворачивается. Он со всей силы сжимает в пальцах переносицу, морщит лоб и выдыхает, — ты напугал меня.
— Я знаю. Я сорвался.
— У тебя уже было такое, когда…
— Я знаю, — тверже повторяю я и сглатываю, — я обещаю, что постараюсь измениться.
— Перестанешь пропадать?
— И перестану нарываться на неприятности. — Отличное обещание, которое я вряд ли смогу выполнить. Так держать, Мэтт. — Я даже схожу с вами завтра в церковь.
Вот это уже лучше. Отец удивленно вскидывает брови.
— Серьезно?
— Да. Послушаю проповедь, встану на путь истинный.
— Шутки пускаешь.
— Немного. — Я усмехаюсь, но затем быстро беру себя в руки. Норин и Джейсон были близки, а потом наша жизнь отняла у них это, отняла у них связь. Я не хочу потерять отца. Сегодня очень трудно было ощущать себя одиноким. Я и не догадывался, что я так сильно нуждаюсь в близких.
— Я больше не хочу подводить тебя, пап.
— Ты не меня подводишь, Мэтт. Ты подводишь себя.
— Я исправлюсь.
— Посмотрим. — Отец медленно поднимается с дивана, выключает телевизор и горько усмехается. — Что ж, ты дома. Я могу спокойно идти отдыхать.
— Ты волновался? — Нерешительно спрашиваю я, подняв голову, и папа кивает.
— Конечно, Мэтт. Я всегда волнуюсь, когда тебя нет рядом.
Он уходит, я слежу за тем, как он скрывается за порогом. Он волнуется… значит, ему не все равно. Значит, он все еще мой отец. Я рад, что мы поговорили.
* * *
Приходить в церковь с разбитым лицом — плохая идея. Все пялятся на меня, словно я нацепил на голову мусорный пакет. Но мне наплевать. Главное, отец немного успокоился. Он до последнего не верил, что я пойду на службу с ними. Да я и сам не верил. Но утром я невозмутимо надел джинсы, свитер, замотал шею шарфом, ведь на ней красовались синие, даже пурпурные следы от пальцев Ариадны, и спустился вниз. Долорес удивилась, но, как умная женщина, которая иногда в ней просыпается, промолчала.
В церкви воняет травами. Ладан, что ли? На самом деле, этот запах ассоциируется у меня с опасностью. В последний раз я дышал им, когда выносил из подвала сумасшедших фанатиков Ари с кровоточащими ранами по всему телу.
Едва мы садимся на скамью, я замечаю Джиллианну. Она подзывает меня рукой, вид у нее недовольный и какой-то растерянный. Я, правда, не хочу подходить к ней. Но что-то мне подсказывает, что, если я не встану, она сама пришвартует рядом, и тогда придется от нее выслушивать пререкания в компании с отцом и Долорес. Этого я допустить не могу.
— Там Джил, — отрезаю я, посмотрев на папу, — я подойду к ней на минуту.
Он кивает, и я поднимаюсь со скамьи. По телу проносится колючая лавина, и вместо того чтобы нормально отойти от отца, я горблю спину и крепко зажмуриваюсь. Конечно, у меня тут же появляются зрители. Люди с интересом изучают мое скорченное лицо.
Черт, как же я ненавижу этот город. Никто не отворачивается. Все такие приличные, что продолжают пялиться на меня вплоть до того момента, пока я не скрываюсь в тени и с зажмуренными глазами не замираю за колонной. Боль адская. Мне кажется, что кости все-таки сломаны: ребра, ключица. Что-то должно быть искореженным, иначе неясно, почему мне так паршиво. Раны стянулись, да, но болеть не перестали.
— Что с тобой? — Взволнованно шепчет Джиллианна и неожиданно прокатывается по моим щекам ледяными пальцами. Я отворачиваюсь. — Что случилось?
— Ничего. — Искоса гляжу на нее. — Все отлично.
— Ты еле стоишь.
— Я в курсе.
— Поэтому ты не пришел вчера? — Ее голубые глаза вспыхивают пониманием. — Мэтт, я ведь переживала, я ждала, что ты позвонишь или напишешь.
— Я не захотел. — Честно признаюсь я, потому что мне уже осточертело придумывать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
