Маргарет перевела дух и пристально посмотрела на девушку.
– Вот все, что я хотела тебе сказать, Лиллибет. Точнее, ты услышала то, что, как мне кажется, сказала бы тебе твоя мать. Мы с Ревеккой не на все смотрели одинаково, она была умнее и намного храбрее меня, но сейчас я с ней полностью согласна. Иди своим путем, Лили… Иди туда, куда зовут тебя твоя мечта и твое сердце. Если эта книга так много для тебя значит, поезжай в Нью-Йорк, работай над ней сколько нужно… Главное, не упусти свой шанс, потому что другого, скорее всего, не представится, и тогда ты до конца жизни будешь корить себя за то, что упустила возможность, которая открылась для тебя сейчас. Может быть, ты даже озлобишься и начнешь обвинять всех вокруг в том, что не стала такой, какой хотела, но виновата в этом будешь только ты сама. Поезжай, Лили!.. Твой отец это переживет. У него просто нет другого выхода – Генрик слишком в тебе нуждается. Конечно, сначала он будет метать громы и молнии, но если ты будешь помнить, что на самом деле он тебя любит, то легче выдержишь его гнев. Поезжай в Нью-Йорк, и… счастливого пути.
И Маргарет устало улыбнулась. Лили смотрела на нее в немом изумлении. Она не ожидала услышать ничего подобного. Маргарет призывала ее выбрать свободу, какими бы ни были последствия, и в глубине души Лиллибет знала, что именно этого хотела бы от нее мама. Да, Ревекка сказала бы то же самое – возможно, она сама купила бы ей билет в Нью-Йорк, а затем помогла помириться с отцом. Увы, мамы больше не было, и Лиллибет предстояло самой решать эту проблему, но она не сомневалась, что у нее получится. Она, во всяком случае, готова была попытаться.
– Спасибо! – воскликнула она и, вскочив, порывисто обняла Маргарет. – Огромное тебе спасибо! – Не упустить шанс – эти слова запали ей глубоко в душу и помогли принять окончательное решение. Бог дал ей талант и возможность его использовать, значит, и она должна поступить так же, должна подарить свой талант людям. Отказаться от книги означало бы отвергнуть дар Небес и мамы, которая – Лили твердо в это верила – продолжала помогать ей даже после смерти.
Вернувшись домой, Лиллибет начала потихоньку готовиться к отъезду. А на следующий день, когда отец с Уиллом снова ушли скирдовать сено, а близнецы отправились в школу, Лили запрягла в повозку Старушку Бет и отправилась на сыроварню в надежде, что кто-нибудь подбросит ее до города. Один из фермеров, который каждый день доставлял Латтимеру молоко, действительно согласился ее подвезти. Вскоре Лиллибет уже входила в магазин готового платья, потому что ей не хотелось ехать в Нью-Йорк в аманитской одежде. Чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, она решила приобрести несколько вещей в «английском» стиле. После некоторого колебания Лили купила черную юбку самого непритязательного фасона, несколько блузок, темно-синий жакет, а также туфли на низком каблуке, несколько похожие на балетки, зато очень легкие и удобные. Немного подумав, она добавила к списку покупок пару джинсов (ее совершенно очаровали блестящая латунная застежка-«молния» и красивые металлические пуговицы) и удобный дорожный чемодан. На случай холодной погоды Лили хотела взять с собой плотную шерстяную накидку с капюшоном, которую обычно носила зимой, но та выглядела очень уж по-аманитски, поэтому она приобрела полупальто из синей шотландки. Оно оказалось не очень дорогим, но теплым и к тому же прекрасно на ней сидело. В последний момент Лили купила и две пары чулок – тонких, почти прозрачных. Таких она еще никогда не видела. Когда Лили надела их вместо привычных бумазейных, ее ноги казались голыми, но прикосновение прозрачного нейлона к коже было хотя и непривычным, но на редкость приятным.
За все покупки Лили расплатилась банковским чеком, и продавщица, которой она сказала о поездке в Нью-Йорк по делам, помогла ей уложить вещи в чемодан и дала несколько советов относительно того, как лучше одеться в дорогу.
Дома Лили спрятала чемодан под кроватью. Никто не видел, как она уезжала и как вернулась, и она чувствовала себя обманщицей, хотя и знала, что поступает правильно.
В четверг вечером Лиллибет решилась рассказать все отцу. Дождавшись, пока Генрик поужинает, она попросила его с ней поговорить. Почувствовав неладное, отец жестом услал сыновей в их комнаты, а потом повернулся к ней. До сих пор он думал, что дочь отказалась от своей идеи опубликовать книгу, но сейчас засомневался – очень уж серьезным было выражение ее лица, к тому же Генрик отлично знал, что Лили умеет быть почти такой же упрямой, как он.
Пока братья не ушли, Лиллибет буквально тряслась от страха, но старалась этого не показывать. Встав перед отцом, она непроизвольно взялась руками за проймы фартука, и это прикосновение неожиданно придало ей мужества. Фартук сшила ее мать, и Лили специально надела его для серьезного разговора. Сейчас ей казалось, что мама рядом, что она непременно поможет.
– Я должна сказать тебе одну вещь, папа, – начала она. – Вернее, две вещи… Во-первых, я решила, что не буду отказываться от издания моей книги, потому что в ней нет ничего плохого и… греховного. Я уверена, что мама была бы не против. Ну а во-вторых, я должна поехать в Нью-Йорк, чтобы кое-что исправить в моей книге. Мистер Белладжо сказал, что мне поможет одна женщина, которая у него работает. К сожалению, она не может приехать сюда, потому что ждет в ближайшее время ребенка, поэтому мне придется отправиться к ней. Я вернусь, как только закончу, – через неделю или даже раньше, и все пойдет по-прежнему. Я очень люблю тебя, папа, но я должна ехать.
Свою маленькую речь Лиллибет произнесла на немецком (на котором они часто говорили дома), чтобы показать отцу – она не собирается ни бросать его, ни отказываться от традиций и правил, но это, похоже, нисколько на него не подействовало. Когда Лили закончила, Генрик долго молчал и только сурово смотрел на нее из-под нахмуренных бровей. И не двигался. Прошло минут пять, прежде чем он наконец заговорил – заговорил на английском. Его голос звучал отчетливо и так громко, что Лили даже показалось, будто она слышит отраженное от стен эхо.
– Если ты поедешь в Нью-Йорк, Лиллибет Петерсен, то можешь не возвращаться. Я поговорю со старейшинами, и они отлучат тебя от церкви. Никто из нашей общины не станет иметь с тобой никаких дел. Нельзя не слушаться старших, жить подобно «англичанам» и оставаться аманиткой, а значит, тебе здесь не место. У тебя больше не будет дома, Лиллибет. Подумай об этом!
Его резкие слова попадали в нее как камни, и Лиллибет чувствовала, как от горя и обиды у нее сжимается сердце, но… она не верила отцу. Он просто не мог поступить с ней так хотя бы в память о Ревекке… Кроме того, Лили казалось – раз она его любит, значит, и он любит ее и не сможет вот так взять и выгнать из дома. Ее разум и ее сердце отказывались принять такую возможность.
