на вытянутой руке, будто готовый разить весь мир, и его широкий плащ из медвежьей шкуры взметнулся темными крыльями. – Не свою – его волю творю! Не себе – ему путь пролагаю! Как солнышко силу полную наберет – будет он здесь, вот тогда ему поклонитесь и власть его вечную над собой признаете. А кто не захочет – того в Подземье навек уволоку, и памяти не останется! То запомни, старик, и всем своим доведи до ума.
– Да что ж это за Перун такой? – в изумлении решился спросить Доброван. – Пятьдесят лет живу, а даже от дедов не слыхал, чтобы сам Кощей Перуну служил!
– Ныне все не как прежде! – глухо отвечал Кощей из-под черной личины. – Родился в земле русской такой Перун, что весь белый свет ему будет подвластен. Сами боги ему обещали и меч золотой в залог послали. Жди, старик. И года не пройдет – будет он здесь. Имя его – Святослав, князь русский.
Глава 3
Доброван вернулся в город и угнетенный, и изумленный этой странной речью. Кощей ясно утверждал, что пролагает путь Святославу, князю русскому, коего зовет Перуном. Отчасти это совпадало с предсказаниями люторичей о неизбежной войне с киевской русью.
– Убедились теперь? – говорили люторичи, Белобор и Веселин. – Это вам не слухи, не толки бабьи. Сам Кощей сказал, что Святослав киевский на вас мечи и копья навострил!
– Святослава еще нет, а дань уже, вон платите! То ли дальше будет!
– Как сам Святослав придет, и последнее вынесет! – поддерживали удрученные и обозленные былемиричи. – Это ж только разгон[39] его…
– То коровы и овцы, и тех жалко, а ну как детей наших в челядь затребует? – волновались бабы.
– И кто вас от него избавит? Сами Кощей и Перун за него! Только хазары, только каган! А вы все жметесь! Тянете, пока холопами киевскими не сделаетесь!
– Да если за Святослава сами боги встали, поможет ли тут каган? – угрюмо возразил Вьяр. – Святослав хоть и далеко, а поближе кагана!
– Поможет! – заверил Белобор. – У кагана бог другой. Он, может, и посильнее этих будет.
– Ты что же, – насторожился Доброван, – от богов дедовских отрекаешься?
– Не отрекаюсь я! Да вы уж сами решайте: может, ради дедов покоритесь киянам, коли Перун и Кощей за них. А не хотите – никто, кроме кагана, вам обороной не будет.
Кощей со своей ратью убрался в Навь в тот же день, теперь только кострища и кости на берегу, постепенно засыпаемые снегом, напоминали о его набеге. Освобожденные пятеро пленников пока оставались дома, не решаясь соваться в лес, где Кощеева рать, быть может, нашла и разорила тайное лесное логово стаи. Как рассказали отроки, Кощей уже сделал это с двумя или тремя другими стаями, других «кустов»[40]. Людей частично перебил, частично взял в плен и принудил служить себе. А иные и с охотой пошли, предвидя немало добычи и славы с таким вождем. Здешняя стая, под водительством Завея, Злобкиного сына, надумала напасть первой, помочь заодно и домашним родичам, но боги были, как ни странно, на стороне Кощея. Выходило, что рогатый злодей в личине захватывает власть о круге, силой подчиняя себе и селения, и леса. Кто он, как не истинный Кощей?
– Вот дождемся, нашлет на нас уроки, призоры и черные хвори! – волновались бабы. – Все как один вымрем, в нави уйдем!
– Да чем мы и теперь лучше навий, коли под Кощеевой рукой живем… – ворчали мужики.
Люторичи торопили посылать к кагану, и ясно было: если былемиричи не желают окончательно покориться Кощею и тем, кто идет за ним, то скорейшее посольство – единственный выход. И не успела Дединка опомниться от одной тревоги, как навалилась другая – вдруг настал день, когда ее под причитания родичей вывели из дома и усадили в сани. В последний раз ее обняли Угрея, Доброван, Былеславица, сестры, братья. Судилка двинулся вперед, выводя лошадь, и вот уже ворота и вал Былемиря остались позади…
Дединка смотрела, как уплывает назад родной городок – к его новому облику она даже не успела привыкнуть, – и не верила, что все это происходит наяву. Никогда она больше не увидит Кривой Лог, каменную вымостку, куда с детства приносила угощение для родных мертвых… Все еще казалось: вот она проснется и увидит девичью избу на княжьем дворе в Свинческе.
Обоз снарядили порядочный, из десятка саней, и людей при нем было более двух десятков. Часть – люторичи во главе с Белобором, остальные из своих. Среди былемиричей главными были Городислав, Злобка и Милобуд, самые горячие сторонники союза с хазарами.
Поехали вверх по Оке, под вечер свернули на восток, на Упу, и вскоре остановились на ночлег, в знакомом мужчинам селении Хотеновичей. Перед въездом туда Судилка велел Дединке набросить на голову тонкую льняную пелену, какой невесту закрывают от сглаза. Договорились, что она будет закрываться в чужих местах, а во время переездов снимать – нельзя же целый месяц просидеть под пеленой! Так что Хотеновичей Дединка не увидела, только слышала вокруг говор чужих голосов. Цель посольства здесь уже была известна, и уж конечно, все Хотеновичи сбежались поглядеть на «каганову невесту». Из-под пелены Дединка не видела любопытных взглядов, но слышала вокруг гул толпы и возбужденные разговоры. Когда Судилка взял ее за руку и вытащил из саней, ожидаемо раздались смешки – люди увидели ее рост, невеста оказалась выше Судилки. Под белой пеленой, скрывающей лицо, она показалась похожей на чучело Марены, что жгут в конце зимы. Дединка расслышала, кто-то пошутил: мол, парня везут, но потом в толпе назвали ее имя. Таких рослых женщин в округе мало: только она да тетка Поспелиха из Выруба, но та вдвое ее старше и толще.
Дединку отвели в самую большую избу, к деду Лягуну. Бабий кут у него отделялся занавеской, и там только Дединка сняла пелену. Просидела с бабами, пока не пришла пора ложиться спать, но слышала через занавеску, как местные мужики толковали с послами – о Кощее, об угрозе из Киева, о надеждах на покровительство хазар. На Упе помнили дедовы времена, когда здешние места входили в область, подчиненную Тархан-городку. Там сидела дружина, считавшаяся хазарской, хотя составляли ее говорившие по-славянски дальние потомки природных хазар. Та дружина собирала дань с проезжавших купцов, следила за сохранностью волока на верховья Дона, что ведет уже к подлинно хазарскому городу Белой Веже. До самой ночи мужики толковали, вспоминая, по рассказам отцов и дедов, те времена. Купцов, говорили, было много, все
