Тут уже Кузнецов удивился по-настоящему. Фон Ортель схватил его за плечо, чуть не силой пригнул к столу и жарко задышал в самое ухо:
— Это будут настоящие деньги, мой друг, с которыми не пропадешь нигде, даже если наш любимый великий рейх растает как мыльный пузырь! Золото, доллары, фунты! А такие люди, как мы, Зиберт, всегда пригодятся. Конечно, с русскими не столкуешься. Меня они попросту повесят. Вы, может быть, отделаетесь десятью годами где-нибудь в Сибири. Тоже перспективка не из лучших. Но, слава богу, на земле есть неплохие места — Аргентина, например. А? С американцами, я уверен, мы рано или поздно поладим, нужно только время…
Кузнецов был ошеломлен невероятным цинизмом. Или это провокация? Вряд ли… Такие речи в гитлеровской Германии никто не рискнул бы произносить, даже провоцируя. Медленно, словно раздумывая, Кузнецов нерешительно произнес:
— Так вы думаете, Ортель, что наше дело плохо?
— Швах! — И фон Ортель грубо выругался. — После Сталинграда и Курска нас может спасти только чудо. А роль чудотворцев поручена мне и Скорцени… Ну и еще кое-кому. Вы тоже можете стать одним из святых, если только захотите. Выпьем за чудеса!
Выпили. Фон Ортель продолжал:
— Я отправляюсь в Иран, мой друг.
Зиберт очень естественно удивился:
— В Иран? Я думал, ваша специальность — Россия.
— Нет, на сей раз Иран. В конце ноября там соберется «большая тройка»: Рузвельт, Черчилль, Сталин. В Тегеране. Мы их ликвидируем.
Николай Иванович почувствовал, как внутри у него словно что-то оборвалось. Он с трудом удержался от того, чтобы тут же, под грохот оркестра, звон рюмок, пьяные возгласы гитлеровцев не выстрелить в самодовольное, красное от коньяка лицо эсэсовца.
Между тем фон Ортель увлеченно продолжал:
— Вылетаем несколькими группами. Людей готовим в специальной школе в Копенгагене. Вам придется туда же отправиться недели на две, чтобы подучиться кое-чему.
— Что же, — твердо сказал Кузнецов, — я согласен. Если вы во мне уверены, можете считать, что с сегодняшнего дня я нахожусь в вашем распоряжении.
Фон Ортель с силой ударил кулаком по столу:
— Вот это мужской разговор, Пауль! Разумеется, я в вас уверен!
В отряд Кузнецов вернулся возбужденный до предела. Не вошел, а буквально ворвался в командирский «чум»:
— Вы только подумайте, что задумали эти выродки! Убить руководителей антигитлеровской коалиции!
— Спокойнее, спокойнее, Николай Иванович! — встретил его Медведев. — Постарайтесь доложить по порядку, что вам удалось выяснить…
Как ни заманчива была идея уничтожения фашистского убийцы, в штабе приказали не трогать фон Ортеля и пальцем. Более того, Кузнецову поручили следить, чтобы с ним, упаси боже, не случилось какой-нибудь неприятности…
Фон Ортель был единственной ниточкой к заговору. Если ниточка оборвется — ищи потом ветра в поле. Нужно было войти в полное доверие к Ортелю, точно узнать, кто кроме него и Скорцени готовится к поездке, выведать приметы этих людей, адреса в Тегеране, наконец, план покушения.
— Вы можете достать фотографию фон Ортеля? — спросил Медведев.
Кузнецов задумался и с сожалением покачал головой:
— Боюсь, что сфотографировать его так, чтобы получился отчетливый снимок, невозможно. Он очень осторожен. На улице всегда натягивает козырек на самые глаза, в помещении садится в тень, подпирает левой рукой щеку… Да и времени уйдет много на отправку снимка в Москву, а остались считанные дни.
В отряде и так знали, что времени мало. Оставался один выход. Медведев дал Николаю Ивановичу лист бумаги и предложил составить то, что в криминалистике называется «словесным портретом»: точно, по определенной научной системе описать внешность человека.
Многие криминалисты при розыске преступников предпочитают пользоваться словесным портретом, потому что фотография часто схватывает случайное, не характерное для данного человека выражение лица. Словесный же портрет основывается на объективных приметах.
Составить его — дело сложное, требующее острой наблюдательности. Даже такому внимательному человеку, каким был Николай Кузнецов, для этого потребовалось полтора часа напряженного труда. Затем радиограмма с отчетом о готовящемся покушении и словесным портретом фон Ортеля была отправлена в Москву.
…В небольшом сером здании, расположенном в центре Москвы, подтянутый капитан положил на стол одного из руководителей советской контрразведки только что расшифрованную радиограмму, полученную от полковника Д. Н. Медведева.
Руководитель контрразведки, человек немолодой, с очень усталым лицом, вынул из кармана очки, тщательно протер стекла кусочком замши и погрузился в чтение.
Сообщение Николая Ивановича Кузнецова о готовившемся покушении на жизнь «большой тройки» было не единственным. Такое сообщение пришло и из Швейцарии. Из Ирана поступило известие о странной активизации в последнее время резидента гитлеровской разведки.
Положив перед собой три листка бумаги, немолодой усталый человек негромко произнес:
— Значит, Тегеран…
Гауптман Пауль Зиберт не смог больше встретиться с фон Ортелем. Как только он вернулся в Ровно на свою обычную квартиру, в доме № 15 по улице Легионов, взволнованная Майя Микота сообщила ему удивительнейшую весть: штурмбаннфюрер СС фон Ортель застрелился в кабинете «зубоврачебной лечебницы». Так сказали Майе в гестапо. Трупа своего поклонника она не видела…
Кузнецов не сомневался в том, что самоубийцы вообще не существовало. Николая Ивановича волновало одно: почему фон Ортель так стремительно покинул Ровно, зачем ему надо было симулировать самоубийство? Причин могло быть только две: неожиданный вызов в Берлин или раскаяние в излишней откровенности с пехотным офицером. Во втором случае Кузнецову грозили серьезные неприятности.
Командование отряда приняло все необходимые меры для обеспечения безопасности Николая Ивановича.
…Странные события разыгрывались в последние дни ноября 1943 года в Тегеране. Один за другим исчезали неизвестно куда некоторые видные деятели местной немецкой колонии. Слуга одного из них, войдя, как обычно, утром в спальню хозяина с пачкой свежих газет, нашел лишь смятую постель и оторванную пуговицу от пижамы. Все костюмы висели на обычных местах в шкафу.
По ночам в разных уголках города вспыхивала вдруг короткая, но яростная перестрелка. Иногда тишину разрывал одиночный пистолетный выстрел. Правоверные мусульмане качали только в недоумении головами: шумным городом стал Тегеран!
