на этой позиции, прибегнув и к законодательной регламентации, и к административной «опеке». Почему? В этом суть дела.
Назначенный премьером (с сохранением поста министра внутренних дел) в день роспуска Думы, Столыпин 11 июля первым своим циркуляром обратил внимание общества. В нем говорилось: «Открытые беспорядки должны встречать неослабный отпор. Революционные замыслы должно пресекать всеми законными средствами». И следом: «Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Поэтому огульные репрессии не могут быть одобрены… Намерения государя неизменны… Старый строй получит обновление. Порядок же должен быть охранен в полной мере».
Это была ставка на «развитие конституционных начал», провозглашенных в Октябрьском манифесте Николая II. Это был курс на создание правового порядка. Но об этом же мечтала и либеральная общественность, это фигурировало в программе кадетов («профессорской партии»), за это боролись октябристы. Естественно, премьер просто был обязан искать взаимопонимание с интеллектуальной элитой, имея громадные к тому возможности.
В общем плане давно стала явью неудача Столыпина. Он был не первым потерпевшим крушение и далеко не последним. История «думской монархии» — это печальная повесть об утраченных возможностях. Словно какой-то рок тяготел над «столпами государства Российского», буквально погружая их в глубокую спячку в самый неподходящий момент или подводя под пистолет или динамит, делая жертвами террористов, придворных интриг, но, так или иначе, судьбоносные решения срывались. Судьба Столыпина особо трагична и поучительна.
Роспуск Думы поставил Столыпина на первое место; он занимал его почти до смерти своей. Без пули Багрова он, вероятно, стал бы еще одним примером людской неблагодарности. Только смерть возвела его на пьедестал сооруженного в Киеве величественного монумента, который опрокинула революция.
В литературе о Столыпине больше преувеличений и страстей, чем справедливости. Это удел всех крупных людей. У современников к ним — или восхищение, или ненависть; должное воздает им только потомство, да и то не всегда. Много говорили и писали о том, что Витте мог спасти самодержавие, а Столыпин мог спасти конституционную монархию. Возможно, им обоим мешали те, кого они могли и хотели спасти. Это ближе к истине, чем суждение Милюкова о Столыпине, что он «услужливый царедворец, а не государственный человек»3. Эта его оценка скорее плод политического пристрастия, по сути — грубое вранье.
Сопоставление Столыпина с Витте само собой напрашивалось: оба были виднейшими людьми эпохи; их судьбы тоже во многом схожи. При этом они не выносили друг друга, ибо были совершенно различны. Различными были и их места в той тяжбе, к которой тогда сводилась политика, — тяжелому противостоянию «власти» и «общества».
Витте по происхождению и по воспитанию принадлежал к демократическому лагерю общества, а не власти, привилегированных школ он не кончал, чуть не стал профессором математики. Случайно, по личному настоянию Александра III, перейдя в лагерь власти, он достиг высших постов, но остался parvenu. В своих «Мемуарах» он старается это затушевать, но высший свет его не принял.
Положение Витте было нелегким. Оба лагеря — и власть, и общество — ему не верили; оба видели в нем перебежчика, который может вновь изменить. Сила Витте была не на конституционной арене, историческая роль его завершилась с крушением самодержавия: как практический деятель он не смог его пережить.
Куда как более подходящим человеком для этих новых задач был Столыпин. Столбовой дворянин из знатной богатой семьи, чьи предки служили царю «мечом и конем», он был ярким представителем лагеря власти; был в нем своим человеком и этим гордился. В новых условиях он продолжал служить тем же началам, в которых была заслуга исторической власти перед Россией — именно она помогла созданию ее как «великого государства». Но, оставаясь тем, чем он был, Столыпин понял необходимость сотрудничества власти с общественностью. По этой дороге он мог идти дальше, чем Витте, не возбуждая против себя подозрений двора. И общественность, для которой он всегда оставался чужим, могла бы быть к нему менее требовательна. Витте это больно чувствовал и потому завидовал Столыпину. В отзывах Витте о «сопернике» бросается в глаза недружелюбие к человеку, осуществлявшему меры, которые он предлагал раньше, хотя и не смог осуществить. Кадеты, тогдашние властители дум, оставались верны прежним заветам борьбы «до полной победы» над властью и Столыпина не приняли. Для них он оставался врагом, из враждебного лагеря кадеты принимали вообще одних «ренегатов» (вроде Кутлера).
Взяв новый курс, Столыпин остался верен прежним идеалам. Среди них первейшим была преданность идее Великой России, вопреки веяниям либеральной «элиты», взахлеб поносившей свое Отечество.
Часто демонстративно, с вызовом ее представители изощрялись в сочинении хлестких фельетонов, вроде нашумевших «Господ Обмановых» Амфитеатрова, газеты пестрели оскорбительными карикатурами и прозвищами. Однако тогда еще достаточно высоко стояли и оберегались личная честь, достоинство, незапятнанность имени, гордость фамилии. Подлецов, покусившихся на эти святыни, звали к барьеру. Не единожды прибегал к этому испытанному приему и Петр Аркадьевич Столыпин.
Но вернемся к большой политике. Опыт убедил Столыпина, что именно для существования «Великой России» представительный строй стал необходим. Он пришел к признанию думского представительства во имя укрепления всего государства, и прежде всего «государственной власти». В вопросе о конституции он мог сойтись даже с прокадетской общественностью. Фактически они шли к одному, но с разных концов. И потому могли дополнять и быть полезны друг другу. Но не сделали этого. С правыми он стал расходиться: там ему не прощали, что, став конституционалистом, он как будто ограничил и умалил власть государя. В этом сказалось полное непонимание ими Столыпина. Никто не был больше его привязан к монархии и лично к монарху — не как угодник, ласкатель, а как патриот. Это сказывалось и в большом, и в малом. При жизни своей он не раз был оскорблен неблагодарностью и непоследовательностью государя, но не позволял в его адрес ни жалобы, ни упрека. Его нельзя представить автором таких мемуаров, какие остались после Витте, где о государе наговорено столько пренебрежительного. Его часто упрекали, что, подчиняясь неразумным распоряжениям царя, он жертвовал своим личным достоинством. Это правда, но он и в этом был старомоден. Он не признавал «достоинства» в том, чтобы покинуть своего государя в трудный час.
В понимании Столыпина переход самодержавия к «конституционному строю» был направлен не против монарха. Конституция для него
