по их мнению, с либеральными движениями.
Что касается Столыпина, то он был застигнут совершенно врасплох. Он работал вместе со мной, с величайшей искренностью подготовляя возможность образования коалиционного кабинета, в котором был готов занять второстепенное место под руководством человека, пользующегося доверием Думы, но не считал себя достойным принять роль главы правительства. Момент был слишком критический, чтобы с его стороны было проявлено какое-либо колебание, и после роспуска ему ничего не оставалось, как принять возлагавшуюся на него тяжелую обязанность. В то же самое время он принял ее при условии, что два министра, Стишинский и Ширинский-Шихматов, наиболее одиозные из-за своих реакционных настроений, были бы уволены в отставку. Он также удержал за собой право изменить в дальнейшем состав кабинета, введя в него членов Думы и Государственного Совета в соответствии с нашим общим планом.
Положение было бесконечно усложнено неосмотрительным поведением, которое было принято подавляющим числом депутатов, поведением, которое я всецело отношу на счет кадетской партии, так как эта партия действительно руководила Думой.
В этом случае, как во многих других, лидеры партии, и особенно Милюков, к несчастью, вели себя как доктринеры, лишенные здравого смысла и понимания практической стороны политического воздействия, так как их партия способна была играть в этих условиях некоторую роль, которая, несомненно, привела бы их к власти, если бы они могли расценить создавшееся положение с должной умеренностью и спокойствием».
В указе о роспуске Думы назначался созыв новой Думы на 5 марта 1907 г.
Это предуказание характеризовало акт императора как правомерный для всякого конституционного монарха, в полном соответствии с Манифестом 1905 года. Единственным недостатком было отсутствие даты новых выборов, но и эта формальная ошибка вскоре была исправлена. Таким образом, акт 21 июля не был сам по себе конституционным. Простой здравый смысл говорит, что это было к вящему успокоению кадетской партии, так как означало явный ее успех на последующих выборах, образование ею большинства во Второй Думе и создание по отношению к правительству «оппозиции его величества».
Таковы были события, которые имели свой отзвук за границей, особенно в Англии.
Как раз во время роспуска Думы ее делегация находилась в Лондоне, принимая участие в межпарламентской конференции. Извольский свидетельствует далее: «Приветствуя эту делегацию, британский премьер-министр, который только что узнал о событиях, произнес следующие слова: „Дума умерла, да здравствует Дума!“ Кэмпбелл-Баннерман, конечно, намеревался высказать этой фразой свое мнение, что роспуск — это совершенно нормальный акт, не являющийся выступлением против Думы как учреждения. Но из-за незнания конституционных законов нашими правительственными кругами это восклицание было расценено как вызов и дерзость, направленные против императора.
Мне стоило большого труда внушить моим коллегам и убедить самого императора, что Кэмпбелл-Баннерман только перефразировал поговорку, которая выражала в предреволюционной Франции незыблемость монархического принципа: Le roi est mort: vive le roi!»8
Вместо того чтобы принять путь, указанный английским первым министром, кадетские лидеры призвали большую часть депутатов сделать весьма необдуманный шаг. Сто девяносто членов Думы собрались в Финляндии под председательством Муромцева и подписали призыв к русскому народу, который известен как Выборгское воззвание.
Есть другая версия, она принадлежит С. Е. Крыжановскому (статс-секретарю, вице-министру внутренних дел)9: «Со слов Столыпина мне известно, что государь поручил ему переговорить с кадетами и другими общественными деятелями. Переговоры велись, причем роль сводни играл А. П. Извольский, чувствующий призвание к положению парламентского министра и, как говорили, выговоривший себе место в кадетском кабинете. По крайней мере, он самолично привез к Столыпину Милюкова. Как относился Столыпин к этой затее в ее начале, не знаю; впоследствии он говорил, что исполнял лишь волю государя, но никогда не согласился бы ни на какие совместные действия с кадетами. Во всяком случае, переговоры кончились ничем, и стало ясно, что Думу необходимо распустить.
Правительство колебалось, чему способствовало общее настроение, встревоженное слухами о том, что роспуск Думы повлечет за собою нечто ужасное: ждали громадных волнений, рек крови.
<…> В этом общем замешательстве, надо отдать справедливость, наибольшую твердость проявил старик Горемыкин. По своей ли спокойной природе или потому, что он в силу опытности лучше видел и знал Россию, старик был тверд и непреклонен в убеждении, что с Думой нужно поскорее покончить. Мне пришлось быть в последнем заседании Совета министров, в котором было принято решение распустить Думу. Когда мы вышли под утро на улицу (дело было в доме на Фонтанке), В. Н. Коковцов сказал: „О бирже я не говорю, на бирже будет полный крах, но что будет в России, что будет в С.-Петербурге“ — и на уверения окружающих, что ничего не будет и все пройдет спокойно, презрительно пожимал плечами и отвечал: „Посмотрим, посмотрим“ с видом человека, идущего на гибель по воле Провидения. Бывший тут морской министр Бирилев очень бахвалился: „Что за вздор. А вот пусть попробуют, приведу из Кронштадта несколько флотских экипажей, и всех на штыках разнесем“. По странной насмешке судьбы именно экипажи на следующий день и взбунтовались (в защиту Думы. — А. С.). Хорошо, что Бирилев не имел случая привести их в С.-Петербург.
Хотя Министерство внутренних дел было убеждено, что никаких беспорядков не будет, тем не менее приняты были меры предосторожности, вызваны были части из Красного, губернаторам были преподаны указания и дан телеграфный ключ к приведению их в действие. Ночью был составлен Манифест. Писал его Столыпин сам, мы с Щегловитовым присутствовали; приезжал и Федор Самарин. Столыпин очень высоко ценил этот Манифест; когда после его смерти мне пришлось разбирать бумаги Столыпина, то среди них оказался и черновик Манифеста в конверте с надписью „Моему сыну“.
Впоследствии выяснилось, что роспуск Думы едва не был в последнюю минуту отменен. Горемыкин, опасаясь возможных, ввиду придворных влияний, колебаний государя, ложась спать после описанного выше заседания Совета министров, запретил себя будить, что бы ни случилось, пока не выйдет „Правительственный вестник“ с указом о роспуске. И действительно, ночью получена была от его величества записка с повелением приостановить обнародование указа о роспуске. Записку эту Горемыкин распечатал лишь после того, как прочел в „Правительственном вестнике“ указ, и поехал к государю, прося извинить его, старика, за то, что он проспал (слышано от Столыпина)». Дума ответила манифестом бессилия.
«В этом воззвании, — пишет Крыжановский, — правительство обвинялось в том, что оно преследует Думу за требование принудительной экспроприации земель
