и все благополучие которых состоит в получении жалованья двадцатого числа каждого месяца?“
Приведя затем другие аргументы, я, как министр иностранных дел, обратил внимание императора на впечатление, которое производит наш внутренний кризис на европейские кабинеты и общественное мнение. Я указал, что за границей единодушно осуждается политика кабинета Горемыкина и что никто не ожидает восстановления нормального положения в России помимо призвания к власти новых людей и изменения политики. Это мешает нам предпринимать различные шаги во внешних делах и, как несомненно подтвердит министр финансов, подрывает наш финансовый кредит.
Во время моей речи я с удовольствием отмечал, что император казался все более и более взволнованным. Он сделал, однако, ряд замечаний. По его мнению, в Думе господствовали наиболее крайние элементы и она больше походила на революционный митинг, чем на парламентское собрание. При таких условиях какие шансы были на успех того, что мною предлагалось? Не могла ли подобная уступка быть расценена как доказательство слабости со стороны монархической власти и не вынудило ли бы это в самое короткое время приступить к энергичным мерам?
Я возразил на эти замечания, что, даже предполагая, что мы впадем в ошибку, даже если Дума будет продолжать проявлять упорство, положение было бы значительно улучшено, если последуют нашему совету, так как даже в случае необходимости роспуска Думы становилось бы ясно, что к этой крайней мере прибегли только после искренней попытки достичь взаимного понимания. Вся страна была бы благодарна государю, и, если бы было ясно, что его попытка не удалась благодаря революционной настойчивости со стороны Думы, здоровые элементы нации охотно поддержали бы правительство в его репрессивных мероприятиях. Возможно, что после всех усилий для достижения соглашения государю придется прибегнуть к объявлению военного положения, но, даже если это случится, все же такое положение будет предпочтительнее, чем то, которое создано бессильным правительством, являющимся предметом для насмешек в России и за границей.
В конце аудиенции, которая продолжалась более часа, император, не принимая окончательного решения, уполномочил меня войти в переговоры с лицами, указанными в докладной записке, и с другими лицами, которые оказались бы нужными для дела создания коалиционного кабинета.
Было установлено также, что я должен привлечь к этому делу Столыпина, которому император собственноручно написал несколько слов, приглашая его быть моим сотрудником.
По возвращении в Петербург я поспешил наметить план действий. С согласия Столыпина я имел секретное совещание с руководящими членами Думы, прежде всего с ее председателем Муромцевым, а для переговоров с Государственным Советом я привлек моего кузена Ермолова, который играл там выдающуюся роль в качестве председателя умеренной группы, или центра. Ермолов, как и я, принадлежал к классу поместного дворянства и был знаменит своими обширными познаниями в области агрономии. Его осведомленность в этой области была известна не только в России, но и за границей, в особенности во Франции, где он опубликовал ряд книг. В царствование Александра III он был министром земледелия и оставался на этом посту некоторое время в царствование Николая II. Несмотря на принадлежность к бюрократическим кругам, Ермолов был связан с умеренными либералами в Государственном Совете и в тот период, который я описываю, являлся лидером этой партии в верхней палате. Мое секретное совещание с членами этой палаты, которые, как предполагалось, войдут в новый кабинет, имело место в его доме.
Столыпин участвовал в параллельной конференции, и каждый вечер мы сравнивали результаты.
По мнению всех политических лидеров, с которыми мы советовались, наиболее естественным кандидатом на пост председателя Совета министров являлся Муромцев, который пользовался наибольшим доверием Думы, но хорошо было известно, что император не питал к нему расположения, и ввиду этого можно было опасаться серьезных осложнений. Другой ценный кандидат, Шипов, особенно влиятельный в земских кругах, имел больше шансов быть благожелательно встреченным в Петергофе, но был более необходим для поста министра внутренних дел.
Наибольшее затруднение представлялось в выборе портфеля для Милюкова, который, как можно было опасаться, вследствие его высокого положения в качестве главы кадетской партии и желания властвовать не удовлетворился бы принять второстепенный пост, но потребовал бы для своей партии и для себя самого руководящей роли.
Все эти подготовительные мероприятия заняли некоторое время, и мы были уже готовы закончить наши работы, чтобы пригласить на совещание Милюкова, когда события внезапно приняли критический оборот. 8 июля я вручил докладную записку императору; 17 июля Дума приступила к обсуждению предполагаемого обращения к стране, которое являлось ответом на правительственное сообщение по аграрному вопросу. Это послужило для Горемыкина поводом к началу решительной борьбы. Тремя днями позже Горемыкин созвал заседание Совета министров и заявил, не давая даже себе труда спросить мнение своих коллег, что Дума заняла открытую революционную позицию и что он решил предложить на следующий день императору немедленно распустить Думу. Члены Совета приглашались собраться в этот день, то есть 21 июля, дома у Горемыкина, чтобы ожидать его возвращения из Петергофа с указом о роспуске Думы, подписанным императором.
Что заставило Горемыкина принять столь поспешное решение? Узнал ли он что-нибудь о переговорах, которые велись нами в большом секрете с членами Думы и Государственного Совета? Это более чем возможно, но я никогда не мог окончательно убедиться в этом.
Однако я слишком хорошо знал характер императора, чтобы сомневаться в успехе плана Горемыкина. Я считал все мои надежды разрушенными, и мне ничего не оставалось, как представить свою отставку императору, как только указ будет подписан, и я твердо решил сделать это, так же как и Столыпин, который разделял мои чувства и был готов последовать за мной в вопросе о подаче в отставку.
Мы со Столыпиным приняли некоторые меры предосторожности в ожидании грозных событий. Он, как министр внутренних дел, был обязан позаботиться об охране общественного порядка, который легко мог быть нарушен вследствие разочарования роспуском Думы, и, считаясь с этой возможностью, решил вызвать гвардейские отряды, расположенные в это время неподалеку от столицы. Я должен был уведомить посольства о возможных беспорядках. Особенно важно было предупредить враждебные демонстрации против германского посольства, так как кайзер подозревался общественным мнением в даче Николаю II советов реакционного свойства, но, поскольку было невозможно оказывать покровительство только одному этому посольству, представлялось необходимым принять соответствующие меры по отношению ко всем иностранным посольствам.
На следующее утро я отправил циркулярное сообщение
