там закололо, как будто по ним пробежали железной щеткой. Острая игла вошла в позвоночник где-то на уровне шеи, хотя тут же иглы пробежали по всей спине до поясницы и обратно, в груди что-то взорвалось, и он, закричав, упал на колени, не в силах совладать с этой болью.
От его крика очнулся Аурино.
— Дим, — захрипел он, — ты что…
Димостэнис застонал, чувствуя по рту соленый привкус крови из прокушенной губы и красную пелену перед глазами. Он попытался открыть их, сомневаясь, что это что-то даст. В глаза ударил свет. Яркие краски, в десятки раз ярче, чем до этого заставили наполниться глаза слезами. Теперь он видел каждую каплю в слаженном течении воды, каждую трещинку в застывших скалах и многочисленные оттенки серого, окружающих его камней. Каждый из них был окутан сиянием, каждый искрил, и искры складывались в причудливые нити, которыми была исчерчена вся пещера.
Димостэнис поднял глаза и увидел прочную сеть, спеленавшую его друга. Протянутая с одной стороны входа в тоннель, она крепко держала своего пленника, оплетая его руки, ноги, грудь, шею, голову, с каждым мгновением затягиваясь все сильнее. Не защищенные одеждой пальцы и запястья уже были в крови, иссеченные острой нитью. Еще чуть-чуть она прорежет плащ и перережет шею, а потом искромсает своего пленника на куски.
Димостэнис со стоном поднялся и, с трудом переставляя ноги, добрел до Аурино. Взял нить, не совсем понимая, что он делает. Этого в учебниках по теории не было. Как вызволить друга он не знал, поэтому решил поступить так, как обычно поступают со всеми нитями — разорвать ее. Он дернул, но плетение не поддалось. Не обвилось вокруг него, не причинила ему вреда, но и не отпустило свою добычу.
Мальчика разрывало на тысячи частей от бьющей в нем энергии. Ему казалось, что тело просто распадается на отдельные составляющие, но этого было недостаточно, чтобы спасти друга.
Димостэнис открыл глаза. Земля искрилась от переполняющей ее мощи. Она била рядом и проходила сквозь него, а у него не хватало ни опыта, ни знаний, чтобы остановить ее, задержать в себе, усилить свои возможности. Эта сила убивала его, но ее все равно не хватало для того, чтобы вызволить Аурино. Даже в таком состоянии он ясно осознавал — еще несколько мгновений и его друг умрет.
Все так же держась за сеть, поднялся на ноги. Искры, искры, искры — они складывались в нити, в блестящие серебряные нити, а из которых плелось полотно мира. Он тоже был искрой. Димостэнис мысленно потянулся к этому единому целому, соединяясь с ним.
Это было неожиданно, но боль отступила. Нити уже не казались чем-то чужеродным и непонятным. Они его приняли, признали своим, заключили в свои объятия. И он так же как они радовался этой встрече.
Возвращайся.
Димостэнис качнул головой. Нити сжались, не отпуская.
Ты не можешь остаться с ними.
Дим. Дииим! Дим!!!
Нахлынула боль. Он снова почувствовал холод камней, идущий отовсюду и вкус крови во рту.
Аурино! Это его голос он слышал, это он звал. Димостэнис резко повернулся к другу, но тот все так же был без сознания. Удивляться времени не было.
— АААААААА! — Дим изо всех сил рванул нить, которую держал, и она легко разъехалась под его пальцами. Кровь уже заливала глаза, казалось, она была везде — проступала сквозь кожу, текла из носа, из ушей, изо рта, он весь сочился кровью. Так же, как и искрами, которые плясали по нему, образуя защитную ауру серебристого цвета. Он изумленно смотрел на свои руки, покрытые этим легким свечением. В груди все же что-то разорвалось и, не имея никакой опоры, Димостэнис упал, теряя сознание и полную связь с только что баюкающим его миром. Он не чувствовал, как на него упал освобожденный Аурино, как тот тряс его, пытаясь заставить открыть глаза, как тащил через все подземелье. Как смешивались их боль и кровь, как другие уже совсем невидимые нити связывали их в единое целое. Части которого уже никогда не смогут существовать друг без друга.
Глава 1
— Ты меня звал, мой князь?
В открывшуюся дверь ворвался лучик света. Лизнул сумрак комнаты, сунул любопытный нос в один из углов и погиб в неравной схватке с темнотой.
Женщина покачала головой и подошла к плотным занавесям, закрывающим окно.
— Уже вечер, — мягко произнесла она, — Талла не так беспощадна. Могу я впустить хотя бы уходящий день в твою комнату?
— Моя милая, ты же знаешь, что от света даже от не яркого у меня слезятся глаза и начинает раскалываться голова.
Гостья податливо кивнула и опустилась в кресло рядом с мужчиной.
— Ты давно мне не рассказывала никаких новостей.
— Каждый день, мой князь. Я ничего не скрываю от тебя.
— Как твой поверенный? Эта безумная идея отправить в Астрэйелль молодого Эардоре оправдывает себя? — князь нахмурился, — его отец вряд ли будет доволен, узнай об участии своего единственного наследника в этой истории.
— Его наследник уже большой мальчик и волен сам решать, как поступать.
— Зачем тебе это? Ты столько времени потратила, чтобы приручить этого повесу! Ваш союз с Янауром Эардоре стал бы завершающей вехой вражды между нашими родами. Ваш сын — единственным претендентом на княжеский престол.
— Единственным, — податливо кивнула собеседница, — но с кровью и именем Эардоре. А это значит, что их род возьмет верх над родом Эйлин!
Мужчина молчал. Во многом это была его вина. Он так и не дал своему народу нового правителя.
— Какая разница, Иасион?! — воскликнула женщина, почувствовав, что он замкнулся в себе, пытаясь скрыть свою боль. — Какая разница, что будет у нас, здесь?! Если за стенами — империя, которая ненавидит нас и только ждет удобного момента, чтобы нанести решающий удар. Пока есть Астрэйелль с его Великими Домами и марионеткой императором, у нас никогда не будет мирной, спокойной жизни. Теперь же у них есть еще и Серебряный.
Князь фыркнул.
— Ты сама говорила — всего лишь одаренный с серебряной аурой. Он ничего не знает о своем великом даре.
Тонкие ноздри гостьи хищно вздрогнули.
— Вот именно! Его столько аров обманывали, скрывали то, что так важно для него. Как ты думаешь, на чьей стороне он будет, когда узнает правду? С теми, кто его всю жизнь предавал или с друзьями, открывшими ему глаза?
— Опасная игра.
— Большой выигрыш.
— Лэрд[21] Эардоре является третьим в очереди на престол, а его сын — четвертым, — вернулся Иасион к началу их разговора. — Не
