Друзья, я свалился на гравий дорожки и лежал без чувств, словно пуля пронзила меня насквозь. Шок оказался настолько силен, что я не знаю, как смог перенести это потрясение. Прошло не менее получаса, пока я встал на ноги, пошатываясь и весь дрожа. Мои зубы стучали, а я с маниакальным упорством смотрел на покойника.
Император лежал в гробу, посредине комнаты, спокойный, умиротворенный, величественный. Его лицо было наполнено той сдержанной силой, которая освещала наши сердца в самых жестоких сражениях. Губы императора были сложены в улыбку. Полуприкрытые глаза, казалось, обращены ко мне. Он выглядел полнее, чем тогда, когда я видел его при Ватерлоо. Весь его облик излучал мягкость, которой я никогда не замечал при жизни. По обеим сторонам гроба горели свечи. Эти свечи были тем огнем, который мы видели в море. Они стали для нас маяком, который вел нас сквозь волны, а для меня был путеводной звездой, символом надежды. Я смутно видел, что в комнате находится много людей. Все стояли, преклонив колени. Это был скромный двор императора, мужчины и женщины, пожелавшие разделить его судьбу: Бертран с женой, священник, Монтолон{182}. Я тоже помолился бы, но на сердце было слишком тяжело. Мне надо было уходить, однако я не мог просто так покинуть усопшего. Не обращая внимания на то, что меня могут увидеть, я вытянулся по стойке смирно перед своим повелителем, щелкнул каблуками и отдал честь в последний раз. Затем повернулся и ринулся прочь, в темноту. Бледные улыбающиеся губы и застывшие серые глаза все еще стояли перед моим взором.
Как мне казалось, я отсутствовал совсем недолго, но матрос сказал, что прошло уже несколько часов. Только теперь я заметил, что ветер превратился в шторм, а волны с ревом катились на берег. Мы дважды пытались вытолкнуть лодку в море, но каждый раз нас отбрасывало назад. В третий раз огромная волна захлестнула шлюпку и проломила дно. Беспомощные, мы дождались рассвета и увидели вокруг лишь бушующее море да низкие тучи на небе. «Черного лебедя» нигде не было видно. Мы забрались на вершину холма и огляделись по сторонам, но в безграничном океане не было ни единого паруса. Наш корабль бесследно исчез. Затонул ли он, захватили его английские матросы, или же ему была уготована иная, неведомая судьба, я так и не узнал. Никогда больше я не видел капитана Фурно и не смог доложить ему, что увидел на острове. Я сдался англичанам. Мы с матросом выдали себя за спасшихся жертв кораблекрушения. Право же, нам не пришлось слишком притворяться. Английские офицеры, как всегда, оказали мне самый теплый прием. Но прошло немало долгих месяцев, прежде чем мне удалось вернуться на любимую родину, вдалеке от которой истинный француз, каковым я себя считаю, никогда не будет счастлив.
Этим вечером я рассказал вам, друзья, как мне довелось проститься со своим повелителем, а теперь я прощаюсь с вами и благодарю за то, что вы выслушали скучные истории старого, битого жизнью солдата. Россия, Италия, Германия, Испания, Португалия и Англия – везде вы побывали вместе со мной и увидели моими, уже старыми глазами блеск тех великих дней. Я воскрешал в вашей памяти тени людей, некогда известных всей земле. Сохраните это в сердцах и передайте своим детям. Ведь память о той великой эпохе – это самое драгоценное, что может быть у народа. Как дерево питается собственными палыми листьями, так эти герои ушедших дней помогут расцвести новым славным героям, правителям и мудрецам. Я уезжаю в Гасконь, но мои слова останутся в вашей памяти. Еще долго после того, как об Этьене Жераре забудут навсегда, его рассказы будут согревать сердца людей и укреплять их дух. Господа, старый солдат салютует вам и желает всего хорошего.
Комментарии
Подвиги бригадира Жерара (THE EXPLOITS OF BRIGADIER GERARD)
Как известно, А. Конан Дойл считал себя прежде всего историческим писателем, а уже после автором детективов и фантастических произведений. «Три эпохи из прошлого Англии и Европы особенно интересовали его. Это, во-первых, времена Столетней войны XIV–XV веков. Затем XVII столетие, пора Английской буржуазной революции. Наконец, наполеоновские войны, от Трафальгара до Ватерлоо. Им писатель посвятил несколько произведений, в том числе четыре повести: “Подвиги” и “Приключения” бригадира Жерара, “Дядюшка Бернак” и “Гигантская тень”. ‹…› В последние десятилетия прошлого (т. е. XIX – А. К.) века “наполеоновская” тема довольно широко распространилась в европейской литературе. Война, сотрясшая Европу в начале столетия, Бонапарт, его приспешники и противники, перемещение армий, битвы и жертвы – все отодвинулось по времени на расстояние, позволяя рассмотреть себя в панораме и перспективе» (Урнов М. В. Артур Конан Дойль // Конан Дойль А. Собрание сочинений: В 12 т. – М.: ОГИЗ, 1993. – Т. 1. – С. 22–23).
В 1892 г. вышел английский перевод «Мемуаров» барона де Марбо – капитана, а потом и майора наполеоновской армии. Знакомый Конан Дойла, известный английский писатель, в то время уже почти классик, Джордж Мередит (1828–1909), которому они необычайно понравились, дал ему книгу и посоветовал непременно ее прочесть. «Мемуары» Марбо настолько увлекли Конан Дойла, что он нашел и прочитал французский оригинал, а затем и все историко-документальные и мемуарные книги о наполеоновских войнах, какие только сумел достать.
«В библиотеке Конан Дойля сохранилось это сочинение в трех томах с многочисленными пометками. Воображение писателя тотчас заработало под воздействием Марбо. Его самоуверенность, бравада, высокое мнение о своих достоинствах и вместе с тем неподдельная искренность – все это Конан Дойль придал и своему Жерару. Тут уловил он интонацию, ставшую сквозной для всего повествования» (Урнов М. В. Артур Конан Дойль… – С. 23).
«И если мы все-таки не можем поверить во все подвиги, которые Марбо, по его словам, совершил, одно знакомство с такой личностью все искупает. По другую сторону Ла-Манша никогда не могли и не могут понять по сей день бравады и позерства в поступках и речах многих из самых серьезных – после Наполеона – противников. Этим во многом объясняется впечатление от книги. Когда Конан Дойл избрал Марбо прообразом бригадира, особый комический эффект достигался тем, что ветреность француза контрастировала с тяжеловесным, неповоротливым английским языком. Читая французские военные мемуары, Конан Дойл был поражен тем, что именно бахвальство их авторов “возрождало самый дух рыцарства. Лучшего рыцаря, чем Марбо, не сыскать”. В этом-то вся суть. Если рассматривать поступки бригадира Жерара, не принимая в расчет тона повествования, он представляется средневековым паладином не хуже какого-нибудь Дюгесклена. Но его наивное хвастовство, бесхитростность, твердая убежденность в том, что каждая женщина от него без ума, – вот что заставляет читателя покатываться со смеха. И все же он неизменно верен благородным влечениям своего сердца. Распушив бакенбарды и подкручивая усы на манер Маренго, он как живой сходит со страниц книги. ‹…› “Подвиги бригадира Жерара”, а затем и “Приключения Жерара” – лучшее из написанного им (А. Конан Дойлом – А. К.) о наполеоновской кампании. И фокус в том, что он смотрит на все глазами француза. Бригадир – истинный француз, такой же, как, скажем, Марбо, или Куанье, или Журдо. Ни одного фальшивого жеста или слова. Все его ужимки, выводящие из себя его врагов и так веселящие читателей, – достоверны. Он выразитель жизненного духа великой армии, и из груди его неудержимо рвется боевой клич: “Vive l’Empéreur!” А его соображения о характере английском не меньше говорят о его собственном характере. Этьен Жерар если кого и выставляет в смешном свете, то себя, и только себя, а вовсе не Францию или французов. Этим объясняется успех бригадира и Конан Дойла» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла: Пер. с англ. // Карр Дж. Д.; Пирсон Х. Артур Конан Дойл. – М.: Книга, 1989. – С. 90–91).
