– Ваше сиятельство, – сказал я, – а не пошли бы Вы в пешеходную прогулку с эротическим уклоном.
Если вы рыбак, то, вероятно, помните, как ведёт себя карась, которого вы поймали в пруду. Рыба начинает открывать и закрывать рот от недостатка воздуха, хотя его вокруг полно, и ничего сказать не может.
– Да как вы смеете? – заверещал Бобринский. – Это традиция и никто её нарушать не может.
– Я могу, – просто сказал я.
– Комитет «корнетов» вынесет Вам порицание и может ходатайствовать перед командованием об исключении Вас из училища, – стараясь казаться важным, заговорил Бобринский‑третий.
– Идите и соберите ваш комитет в зале фехтования, – сказал я, – а я после ужина приду на его заседание.
В спальном помещении курса я собрал портупей‑юнкеров и рассказал им о порядках в училище, а также о столкновении с графом Бобринским‑третьим.
– Господа, – сказал я, – если мы хотим быть рабами, то будем молчать. Если мы не хотим быть рабами, мы должны иметь голос. Прошу вас всех собраться у фехтовального зала после ужина, где я буду находиться на судилище комитета «корнетов».
Во время ужина, проходившего в большой обеденной зале, старший курс очень неприязненно смотрел в мою сторону, так как мне, как фельдфебелю курса, надлежало контролировать порядок и проверить, все ли обеспечены довольствием и столовыми приборами. Юнкера на кухне не работали. Для этого есть постоянный состав из солдат срочной службы.
После ужина наш курс сгруппировался около фехтовального зала, что затрудняло возможность «корнетам» второго курса установить контакты с подопечными «зверями».
Наконец, мне доложили, что совет собрался и ждёт меня. Ждёт – это хорошо. Подождёт. Как говорят японцы: торопиза нада нету. Так и у меня нет необходимости торопиться и вприпрыжку бежать на совет.
Глава 26
Когда я подошёл к фехтовальному залу, совет уже исходил на нет от моей наглости, а второй курс обещал кары небесные моим «зверям». При моем подходе «корнеты» стихли. Такого ещё не бывало, чтобы в первый день занятий на младшем курсе были назначены свой фельдфебель и портупей‑юнкера. Все помнили незабвенное от дедушки Крылова: знать Моська‑то сильна, коль лает на слона. Да и нужно иметь в виду, что на улице был 1972 год и что перед ним не было никаких коммунизмов и мировых войн, за исключением скоротечной Первой мировой. Цивилизация проникала во все поры общественной жизни и дворянские привилегии во многих странах отменялись. Для правды скажем, что не совсем отменялись, а просто дворяне сами отказывались от них, становясь в один ряд с гражданами своей страны, привнося традиции поведения и образования в слои, не затронутые этими особенностями.
Наконец, я открыл дверь и вошёл в фехтовальный зал. В зале по центру стояли два стола, за которым сидели пять авторитетов со второго курса. По сравнению со мной они выглядели как пацаны, старающиеся казаться взрослыми. Комитет – понятие эфемерное, потому что в его состав входил весь второй курс. Но так не бывает, все не могут быть комитетом. Один выборный председатель и четыре заседателя для солидности.
Для меня стула перед столами не было. Предполагалось, что я должен был стоя выслушивать сентенции комитета.
Я взял свободный стул, поставил по центру и сел. Я фельдфебель, а они просто юнкера. И своего фельдфебеля они почему‑то не избрали председателем комитета.
– Я вас слушаю, – сказал я и закинул ногу на ногу, помахивая этой ногой и позвякивая колечком серебряной шпоры, которые мне вручили в качестве приза в парфорсной охоте.
Комитет этого явно не ожидал и не знал, с чего начинать. Раз вы не можете или не хотите, то начну я.
– Так вот, господа, – сказал я, – я на построении вместе со всеми обещал, что буду следовать славным традициям Николаевского кавалерийского училища. Но только славным, а не вашим цукам. Из‑за ваших цуков погиб поручик Лермонтов, который цукал майора Мартынова. Кто попробует мне цукнуть, я того развалю напополам вот этой шашкой.
Я повернулся и взял из пирамиды учебную шашку поновее, сделав несколько приёмов сабельного боя.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
– А сейчас я вызываю на дуэль на шашках любого из вас или всех сразу, – и я начал бросать им шашки из пирамиды.
В любой армии есть шик бросания командиром холодного и огнестрельного оружия военнослужащему и лихость того в ловле брошенного оружия.
Два человека поймали брошенные мной шашки, а трое человек, в том числе и председатель, уронили шашки на пол и полезли за ними под стол.
– Нападать будете сразу или по одному? – спросил я и, не дожидаясь ответа, пошёл в атаку на комитет.
Рука у меня твёрдая, а мастерство не пропьёшь, оно уже в крови, особенно если ты не менее трёх десятков лет носил при себе шашку и постоянно тренировался с ней.
У первого «корнета» я тремя ударами выбил шашку из руки. Второй был поопытнее, но и его я ударил тупой стороной шашки по плечу, отчего он отскочил и начал потирать ушибленное плечо, благо на нас не было никаких защитных наплечников и нагрудников. После них я взялся за комитет, но, вероятно, у меня было такое зверское лицо, разгорячённое азартом боя, что три «корнета» предпочли ретироваться под недоумённые взгляды сокурсников и аплодисменты первого курса.
Я вышел полным героем для своих юнкеров и врагом для посрамлённых «корнетов». Всех юнкеров первого курса я предупредил, чтобы они докладывали лично мне, если кто‑то из старшекурсников попытается их цукать.
Как это уже было во второй жизни в первом десятилетии двадцатого века, информация была очень сильным и действенным орудием. Кто‑то из моих юнкеров сообщил «на волю», что фельдфебель первого курса баронет Туманов в сабельном бою поколотил цукеров второго курса и обратил их в позорное бегство. И ещё присовокупил историю Лермонтова и Мартынова.
На следующее утро газета «Ведомости» вышла с разгромным заголовком: «Фельдфебель Туманов посрамил цукеров Николаевского кавалерийского училища. Цукеры привели к дуэли Лермонтова и Мартынова». Телевидение только об этом и говорило. Главный раввин Петербурга пояснял, что цукеры – это не евреи и не сахар, а юнкера Николаевского кавалерийского училища, которые цукают своих младших сослуживцев и рассказал, как юнкер Лермонтов цукал юнкера Мартынова и чем этот цук закончился. Корреспонденты нашли бывших юнкеров, которые хотели служить по уставу и отрицали цук, за что были изгнаны из кавалерии. Цук быстро связали с неуставными взаимоотношениями в армии и перевели на то, что выпускники Николаевского кавалерийского училища занимают высокие должности в военном министерстве и насаждают цуканье и неуставные взаимоотношения в армии. Масла в огонь подлил престарелый генерал от кавалерии, который с умилением рассказывал, как его на первом курсе цукали как хотели и как он на втором курсе цукал всех, как хотел и кого хотел. Даже слеза прошибла ветерана. И тут же оперативно добрались до военного министра, который сказал, что он уже отрядил начальника Главного штаба с комиссией, чтобы разобраться с происшествием.
Всё училище притихло. Больше ста пятидесяти лет цукали и ничего, а тут пришёл один, которому по недоразумению дали широкую лычку фельдфебеля, и он в тот же день всё испохабил. И ведь не тронешь его. Говорят, что у него очень высокие покровители.
Комиссия прибыла после обеда. Долго ли ехать, всё в одном городе. Главный штаб – одно из восьми главных управлений Военного министерства Российской империи. Я в своё время поработал в этом штабе в его Военно‑учёном комитете. А сейчас Главный штаб возглавлял генерал от инфантерии Алексеев, отец небезызвестной мне Анны Александровны. ААА.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Собственно говоря, расследовать было нечего. Всё дело как на ладони. Правда, оно постоянно скрывалось, как бы оно есть, но его не видно. А сейчас, когда за дело взялись средства массовой информации, оно оказалось видимым, да ещё как видимым. Метастазы Николаевского кавалерийского училища расползлись по всей армии и за два дня их не выковыряешь. И начинать нужно с училища. Прижечь калёным железом.
