Двое торговцев золотыми рыбками двинулись дальше, к полосатой палатке, в которой располагалось кафе, называемое (по-английски) «Восхитительный мир пирожных и кофе». Немного помолчав, Яёи вдруг сказала:
— Знаешь, я зуб даю: эта кошка тебе подмигнула.
— О! У тебя живое воображение, — ответил Токи. — Мне это в женщинах нравится.
Когда они подошли к кафе, Токи, по-европейски наклонив голову, как Элберт Финли в «Томе Джонсе», распахнул дверь, пропуская Яёи вперед, а входя за ней, обернулся и бросил взгляд на оставшуюся за спиной улицу, но медно-рыжей кошки там уже не было.
Эпилог
Суеверия — это поэзия нашей жизни.
Иоганн Вольфганг фон Гёте. Стихотворения в прозе
Не так давно, перламутрово-нежным ранневесенним утром я шла в компании приятеля-американца, впервые приехавшего в Японию, по туманным, сверкающим под солнцем садам маленького синтоистского храма в районе Киёмидзу, в Киото. Только что рассвело, и вокруг не было ни души, кроме пожилой женщины в розовато-лиловом кимоно, которая хлопала в ладоши и звонила в старинные бронзовые колокольчики, обращая молитвы к фигурке божественной обезьяны и прося ее то ли о чуде, то ли о мелкой услуге. Слушая голубиные песнопения и с наслаждением вдыхая запах криптомерий, я неожиданно вспомнила о старинных японских преданиях, собранных Лафкадио Хёрном, — многочисленных историях с перерождениями и превращениями, в которых самые странные и фантастические явления начинают казаться не только допустимыми, но и реально возможными. Красавицы, превращающиеся в лисиц, тануки, способные изменять обличье и представать в образе подвыпивших священников, безногие призраки и лишенные лица гоблины, отрубленные головы, питающиеся человеческой плотью. Часто эти истории невыразительны и мрачны, но бывают полными чувства, изящества и земных красок.
Едва я об этом подумала, как маленькая коричневатая змейка, словно таинственный знак богов, скользнула по серебристой черепице храма и молниеносно исчезла в дебрях густого волшебного леса. В ту же секунду пожилая женщина в кимоно три раза хлопнула в ладоши — и где-то на другой стороне долины зазвонил большой храмовый колокол.
— Фантастика! — восхищенно воскликнул мой друг.
— Добро пожаловать в Японию, — сказала я с улыбкой, быстро, как змейка, мелькнувшей на губах.
* * *
Первое знакомство с работами Лафкадио Хёрна связано у меня с киноверсией его знаменитой книги: «Квайдан. Истории и рассказы о небывалом». Я смотрела фильм в крошечном переполненном кинотеатрике в районе Синдзюку, черно-белая лента была сильно выцветшей, но ощущение ужаса оказалось незабываемо ярким. Продрожав два сеанса подряд и потом несколько дней засыпая только со светом и видя во сне кошмары, я отправилась в магазин и купила книгу. Сегодня некоторые циники презрительно посмеиваются над преувеличенно восторженной, упивающейся экзотикой реакцией Хёрна на культуру Японии, но в двадцать лет я с восторгом восприняла ее как откровение. Меня пленяла сказочно-прихотливая проза, и я была очарована призрачным миром, который обрисовало его перо. Чтение Хёрна стало для меня встречей с родственным духом, явно верящим в придуманную мною для себя триаду: «Может быть?.. Кто знает?.. А вдруг…», необходимую, с моей точки зрения, при встрече с любыми явлениями сверхъестественного (а также, естественного) порядка.
В своих поздних, не таких эмоционально взвихренных работах Лафкадио Хёрн также близок мне своим отношением к Японии как стране, что все глубже прячет магический аромат средневековья под слоем скучной современной обыденности, но порой, как и прежде, способна вознаградить терпеливого наблюдателя на всю жизнь запоминающимися острыми и яркими впечатлениями. Постепенно у меня вырабатывалось собственное, и непростое, порой двойственное отношение к Стране восходящего солнца, но пронизанная глубоким чувством, наивно влюбленная этномифология Лафкадио Хёрна придала первым эпизодам знакомства с этой землей лирическую окраску и теплоту, за которые я буду до конца дней благодарна.
* * *
Никакой книги рассказов о сверхъестественном я писать не планировала. Истории, составившие этот сборник, приходили ко мне по одной в течение семи лет, и я просто записывала каждую — а потом переписывала раз, наверное, по сто. Конечно, прежде всего это чисто развлекательное чтение, но я надеюсь, что в какой-то мере оно знакомит с тем, что я зову «настоящей Японией»: пронизанной светом души, таинственной, нежной страны деревенских храмов лисиц, освещенных фонариками шествий в масках, страшных, но и поэтичных суеверий. Только тогда, когда эта работа была закончена, а я случайно оказалась в час рассвета в саду при храме обезьяны в Киёмидзу, вдруг сделалось очевидно, что мое легкомысленное путешествие в мир запредельного отчасти вызвано памятью о Лафкадио Хёрне, его наследии и его светлой тенью. Да что уж тут говорить: вот он — мир Чудесного.
