возник из-за той радикальной перемены в мире, которую мы называем промышленной революцией, несомненно, величайшей революции за кратчайшее время, свидетелем которой когда-либо становилось человечество. За несколько десятилетий она изменила весь земной шар сильнее, чем за три тысячелетия нашей писаной истории до этого. Переосмысливая опасения Монтескье, высказанные почти за столетие до того, как эта революция развилась в полную силу, соблазнительно поразмышлять о возможном развитии европейской цивилизации без воздействия этого одного, перевешивающего все остальные, фактора. Один вывод представляется неизбежным: великая перемена имела место в рамках политической структуры, основания которой более не были прочными, и поэтому охватила общество, которое, хотя и было по-прежнему способно понимать и судить, более не могло объяснить свои категории понимания и стандарты суждения, когда им был брошен серьезный вызов. Иными словами, страхи Монтескье, которые звучали столь странно в XVIII в. и прозвучали бы банально в XIX, могут по крайней мере дать нам намек на объяснение, не тоталитаризма или какого-либо другого специфически современного события, но того тревожного факта, что наша великая традиция осталась столь странно молчащей, столь явным образом не имеющей эффективных ответов, когда ей бросили вызов «моральные» и политические вопросы нашего времени. Те самые источники, из которых исходили эти ответы, иссякли. Самой структуры, в рамках которой могут возникнуть понимание и суждение, более не существует.
Однако опасения Монтескье идут еще дальше и тем самым подходят еще ближе к нашей нынешней растерянности, чем можно было бы судить по процитированному выше фрагменту[234]. Его основное опасение, которое он ставит во главу всей работы, затрагивает нечто большее, нежели благополучие европейских народов и продолжение существования политической свободы. Оно касается самой природы человека: «человек – это существо столь гибкое и в общественном быту своем столь восприимчивое к мнениям и впечатлениям других людей – одинаково способен и понять свою собственную природу, когда ему показывают ее, и утратить даже всякое представление о ней, когда ее скрывают от него» (О духе законов, Предисловие). Для нас, сталкивающихся с очень реалистичной попыткой тоталитаризма лишить человека его природы под предлогом ее изменения, смелость этих слов подобна дерзости юности, которая может рискнуть всем в воображении, потому что еще ничего не произошло, чтобы придать воображаемым опасностям их ужасную конкретность. Здесь предполагается не просто потеря способности к политическому действию, что является главным условием тирании, и не просто рост бессмысленности и утрата здравого смысла (а здравый смысл есть только та часть нашего сознания и та доля унаследованной мудрости, которая является общей для всех людей в любой данной цивилизации); это утрата поиска смысла и потребности в понимании. Мы знаем, насколько близко при тоталитарном господстве люди приводятся к этому состоянию бессмысленности посредством террора, соединенного с воспитанием идеологического мышления, хотя они более не ощущают его таковым[235].
В нашем контексте особого внимания заслуживает специфическая и изобретательная замена здравого смысла строгой логичностью, характерная для тоталитарного мышления. Логичность не идентична идеологическим умозаключениям, но показывает тоталитарную трансформацию соответствующих идеологий. Если особенностью самих идеологий было трактовать научную гипотезу вроде «выживания наиболее приспособленных» в биологии или «выживания наиболее прогрессивного класса» в истории в качестве «идеи», которая может быть применима ко всему ходу событий, то особенностью их тоталитарной трансформации является искажение идеи до посылки в логическом смысле, то есть некоторого самоочевидного утверждения, из которого со строгой логической последовательностью может быть выведено все остальное. (Здесь истина действительно становится тем, чем ее изображают некоторые логики, а именно последовательностью, за исключением того, что это приравнивание на деле предполагает отрицание существования истины, поскольку всегда считается, что истина что-то выявляет, тогда как последовательность – это всего лишь способ соединения высказываний вместе и в качестве такового не обладает способностью к выявлению. Новое логическое движение в философии, выросшее из прагматизма, обладает пугающим сходством с тоталитарной трансформацией прагматических элементов, присущих всем идеологиям, в логичность, вообще обрубающую все свои связи с реальностью и опытом[236]. Конечно, тоталитаризм действует более грубым образом, который, к несчастью, благодаря этому оказывается более эффективным).
Главным политическим различием между здравым смыслом и логикой является то, что здравый смысл предполагает общий мир, в который мы все вписываемся, в котором мы можем совместно жить потому, что обладаем одним сознанием, которое контролирует и приводит все строго частные чувственные данные в соответствие с таковыми у других; тогда как логика и самоочевидность, из которой проистекают логические умозаключения, могут претендовать на надежность совершенно независимо от мира и существования других людей. Часто замечали, что истинность утверждения 2 + 2 = 4 независима от существования людей, оно одинаково истинно и для Бога, и для человека. Иными словами, там, где здравый смысл, прежде всего политический здравый смысл, подводит нас в реализации нашей потребности понимания, мы скорее всего примем логичность в качестве его замены, ибо способность к логическим умозаключениям также является общей для всех нас. Но эта общая человеческая способность, функционирующая даже в условиях полного отделения от мира и опыта и находящаяся строго «внутри» нас, без какой-либо связи с чем-то «данным», неспособна понять ничего и, предоставленная самой себе, совершенно бесплодна. Только в тех условиях, когда общая сфера между людьми уничтожена и единственная оставшаяся достоверность состоит в бессмысленных тавтологиях самоочевидного, эта способность может стать «продуктивной», развить свои собственные мыслительные линии, главной политической характеристикой которых является то, что они всегда несут с собой принудительную силу убеждения. Приравнять мысль и понимание к этим логическим операциям означает свести способность к мышлению, которая в течение тысяч лет считалась наивысшей способностью человека, к ее наименьшему знаменателю, где никакие различия в реальном существовании больше ничего не значат, даже качественное различие между сущностью Бога и людей.
Для занятых поиском смысла и понимания в подъеме тоталитаризма пугающим является не то, что он есть нечто новое, но то, что он вывел на свет крах наших мыслительных категорий и стандартов суждения. Новизна – это сфера историка, который, в отличие от естествоиспытателя, занимающегося все время повторяющимися явлениями, имеет дело с событиями, которые всегда происходят лишь однажды. Такой новизной можно манипулировать, если историк настаивает на причинности и претендует на способность объяснять события цепью причин, которые в конце концов привели к ним. Он тогда действительно принимает позу «пророка, обращенного вспять» (Ф. фон Шлегель, Атенеум, Фрагмент 80), и все, что отделяет его от даров реального пророчества, это, как представляется, прискорбные физические ограничения человеческого мозга, который, к несчастью, не может вместить и правильно совместить все причины, действующие в одно время. Причинность, однако, является совершенно чуждой и
