правила, под которые подводить частное, существо, чьей сущностью является начало, может иметь достаточно истоков внутри себя, чтобы понимать без предвзятых категорий и выносить суждения без набора обычных правил, каковой является мораль. Если сущность всего и, в особенности, политического действия в том, чтобы создавать новое начало, то понимание становится другой стороной действия, а именно той формой познания, отличной от других, при помощи которой действующие люди (а не люди, занятые созерцанием какого-то прогрессивного или ведущего к гибели хода истории) могут в итоге примириться с тем, что необратимо случилось, и смириться с тем, что неизбежно существует.
Понимание как таковое является странным предприятием. В итоге оно может не более чем сформулировать и подтвердить то, что предварительное понимание, которое всегда сознательно или бессознательно участвует в действии, ощущало в самом начале[246]. Оно не будет уклоняться от этого круга, но, напротив, будет осознавать, что любые иные результаты были бы столь далеки от действия, всего лишь другой стороной которого является понимание, что невозможно, чтобы они были истинны. Также сам этот процесс не будет избегать того круга, который логики называют «порочным»; в этом отношении он может даже несколько напоминать философию, в которой великие мысли всегда вращаются по кругу, вовлекая человеческий ум в непрекращающийся диалог между им самим и сущностью всего, что есть[247].
В этом смысле старая молитва, с которой царь Соломон, несомненно, кое-что знавший о политическом действии, обращался к Богу, – о даре «понимающего сердца», как величайшем даре, который человек может получить и желать, – может оставаться актуальной для нас. Столь же далекое от сентиментальности, как и от канцелярской работы, человеческое сердце есть единственная вещь в мире, принимающая на себя бремя, которое божественный дар действия, бытия началом и, следовательно, способности создавать начало, наложил на нас. Соломон молился об этом конкретном даре, потому что он был царем и знал, что только «понимающее сердце», а не одно только размышление или одни только чувства, позволяет нам выносить жизнь с другими людьми, навсегда чужаками, в одном и том же мире, и делает для них возможным терпеливо относиться к нам[248].
При желании перевести библейский язык в терминологию, более близкую нашей речи (хотя вряд ли более точную), можно назвать способность воображения даром «понимающего сердца». В отличие от фантазии, мечтающей о чем-то, воображение касается той особой темноты человеческого сердца и особой плотности, окружающей все реальное. Когда мы говорим о «природе» или «сущности» вещи, мы на самом деле имеем в виду это самое глубочайшее ядро, в чьем существовании мы никогда не можем быть столь уверены, как мы уверены в темноте и плотности. Подлинное понимание не устает от непрекращающегося диалога и «порочных кругов», потому что оно доверяет тому, что воображение в конце концов хотя бы на мгновение увидит всегда пугающий свет истины. Разграничение воображения и фантазии и мобилизация его силы не означает, что понимание дел человеческих становится «иррациональным». Напротив, воображение, как сказал Вордсворт, «есть лишь иное название для… чистейшего понимания, размаха ума / И Разум есть его самое возвышенное настроение» (Прелюдия, Книга XIV, 190–192).
Воображение само по себе позволяет нам видеть вещи в надлежащей перспективе, быть достаточно сильными для того, чтобы поставить слишком близкое на определенное расстояние, чтобы мы могли видеть и понимать его без пристрастия и предрассудков, быть достаточно великодушными для того, чтобы преодолевать пропасти отдаленности до тех пор, пока мы не сможем увидеть и понять все, что слишком далеко от нас, как свое собственное дело. Это отдаление некоторых вещей и преодоление пропастей перед другими есть часть диалога понимания, для которого непосредственный опыт создает слишком близкий контакт, а всего лишь знание воздвигает искусственные барьеры.
Без такого рода воображения, каковое на самом деле есть понимание[249], мы никогда не смогли бы определить свое место в мире. Это наш единственный внутренний компас. Мы современники лишь настолько, насколько достигает наше воображение. Если мы хотим быть дома на этой земле, даже ценой того, чтобы быть дома в этом столетии, мы должны пытаться принимать участие в непрекращающемся диалоге с сущностью тоталитаризма.
О природе тоталитаризма: эссе[250]
I
Чтобы сражаться с тоталитаризмом, необходимо понимать всего одну вещь: тоталитаризм – это самое радикальное отрицание свободы. И всё же это отрицание свободы – общее для всех тираний и не является признаком первостепенной важности для понимания особой природы тоталитаризма. Тем не менее тот, кто не может быть мобилизован, когда свобода под угрозой, не будет мобилизован вовсе. Не помогут даже нравоучения, гневный протест против преступлений, беспрецедентных в истории и не предусмотренных десятью заповедями. Само существование тоталитарных движений в нетоталитарном мире, притягательность, которой тоталитаризм обладает для тех, кто имеет перед собой всю информацию и кого предупреждали о нем день за днем, красноречиво свидетельствует о разрушении всей структуры морали, всей совокупности указаний и запретов, которые традиционно переводили и воплощали фундаментальные идеи свободы и справедливости в терминах социальных отношений и политических учреждений.
Однако многие люди сомневаются, что это разрушение – реальность. Они предпочитают думать, что произошло что-то случайное, после чего их долг – восстановить старый порядок, обращаясь к старым представлениям о добре и зле и мобилизуя старые инстинкты во имя порядка и безопасности. Они прикрепляют к любому, кто думает и говорит иначе, ярлык «пророка Апокалипсиса», мрачность которого грозит навсегда затмить солнце, освещающее добро и зло.
Все дело в том, что «пророки Апокалипсиса», исторические пессимисты конца XIX – начала XX в., от Буркхардта до Шпенглера, оказались не у дел из-за катастроф такого размаха и чудовищности, которые никто даже не мог предвидеть. Но определенные события, конечно, могли быть и были предсказаны. Хотя эти предсказания почти не встречались в XIX в., их можно найти в XVIII в., и они остались незамеченными, потому что они казались ничем не обоснованными. Стоит, к примеру, знать, что Кант в 1793 г. вынужден был сказать о «балансе сил» как решении конфликтов, вырастающих из европейской системы национальных государств: «всеобщий мир, достигаемый так называемым равновесием европейских держав, есть чистейшая химера подобно дому Свифта, который был построен с таким строгим соблюдением всех законов равновесия, что тотчас рухнул, как только на него сел воробей».[251] Равновесие, которого достигла система национальных государств, не просто было химерой, но и обрушилось точно так, как предсказал Кант. По словам современного историка, «надежный тест на баланс сил содержится ровно в том, что он должен предотвратить – войне» (Hajo Holborn, The Political Collapse of Europe, 1951).
Еще смелее во взглядах
