он обнаружил, что закон и властные отношения в любой из данных форм политического устройства могут определять лишь границы, в которых существует совсем другая, непубличная сфера жизни. И именно в этой непубличной сфере находятся источники действия и движения, в отличие от стабилизирующих, структурных сил закона и власти. Именно в ней лежат начала движения и действия Ограниченные законом и властью, а иногда берущие верх над ними.
Монтескье, как и другие до него, видел, что эти принципы действия и их стандарты правильного и неправильного заметно варьировались в разных странах в разное время. Что еще более важно, он открыл, что каждая структура правительства, проявляющаяся в законе и власти, имела свой собственный соответствующий принцип, согласно которому действовали люди, живущие внутри этой структуры. Кстати говоря, только это и дало ему и тем историкам, которые пришли после него, инструменты для описания своеобразного единства каждой культуры. Поскольку существовало очевидное, проверенное временем соотношение между принципом чести и устройством монархии, между добродетелью и республиканством и между страхом (понимаемым не как психологическая эмоция, но как принцип действия) и тиранией, то должно было существовать и некоторое основание, из которого возникали и человек как индивид, и человек как гражданин. Другими словами, Монтескье обнаружил, что это была, скорее, дилемма между персональной и публичной сферами, нежели различие и противоречие, хотя они и могут вступать в противоречие.
Феномен соотношения между различными сферами жизни и чудом единства культур и эпох, несмотря на различия и ограничения показывает, что под каждым культурным или историческим единством лежит общее основание, которое является одновременно фундаментом и источником, базисом и первопричиной. Монтескье определяет общее основание, из которого исходят законы монархии и из которого происходят действия субъектов, как отличие; и он идентифицирует честь, высший ведущий принцип монархии, со стремлением к отличию. Фундаментальный опыт, на котором основаны монархические и, можно добавить, все иерархические формы правительства, – это опыт, свойственный человеческому состоянию, что люди разные, то есть они отличаются друг от друга при рождении. Но все мы знаем, что, прямо противореча этому с не меньшей наглядностью, проявляется противоположный опыт, опыт изначального равенства всех людей, «рожденных равными» и отличающихся только по социальному статусу. Такое равенство – поскольку это не равенство перед Богом, бесконечно Высшим существом, перед которым все отличия и различия становятся незначительными, – всегда означало не только то, что все люди, независимо от их различий, одинаково ценны, но также что природа наделила каждого равной властью. Фундаментальный опыт, на котором основаны республиканские законы и согласно которому действуют граждане, – это опыт совместной жизни и принадлежности к группе людей, обладающих одинаковой властью. Законы, которые регулируют жизни граждан республики, не служат отличию, а наоборот, даже ограничивают власть каждого так, чтобы могло оставаться пространство для власти его товарища. Таким образом, общим основанием республиканского закона и действия служит понимание того, что власть человека ограничена прежде всего не некоей высшей силой, Богом или Природой, а властью равных. И радость, вызванная этим пониманием («любовь к равенству», которая есть добродетель), происходит из опыта, что только поэтому все так, что только благодаря равенству власти человек не одинок. Ведь быть одному означает не иметь равных: «Один – это один, и все одиноки, и дальше будет хуже», – говорится в английской детской песенке, осмелившейся сказать, в чем именно для человеческого разума может состоять величайшая трагедия Бога.
Монтескье не удалось показать общее основание структуры и действия в тираниях; поэтому мы можем заполнить этот пробел в свете его собственных открытий. Страх, побуждающий принцип действия в тирании, в основе своей связан с тревогой, которую мы испытываем в состоянии полного одиночества. Это беспокойство выявляет другую сторону равенства и отсылает к радости разделения мира с равными нам. Зависимость и взаимозависимость, в которых мы нуждаемся, чтобы реализовать нашу власть (строго нашу собственную силу), становятся источником отчаяния всякий раз, когда в полном одиночестве мы осознаем, что один человек сам по себе совсем не имеет власти, а всегда подавлен и побежден высшей властью. Если бы человек сам по себе был достаточно силен, чтобы бороться с силами природы и обстоятельств, ему не нужно было бы общество. Добродетель с радостью платит цену ограниченной власти ради благословения быть вместе с другими людьми; страх – это отчаяние перед личным бессилием тех, кто по какой бы то ни было причине отказывается «действовать сообща». И добродетель, и любовь к равенству власти преодолевают это беспокойство беспомощности, потому что нет ни одного человека, который не был бы уязвим перед полной беспомощностью, не прибегая к действию, разве только перед лицом смерти. Страх как принцип действия – это в некотором смысле противоречие в терминах, потому что страх – это прежде всего отчаяние от невозможности действовать. Страх, в отличие от принципов добродетели и чести, не способен выходить за свои границы и таким образом истинно антиполитичен. Страх как принцип действия может быть только деструктивным, или, по выражению Монтескье, «порочным по самой своей природе». Поэтому тирания – единственная форма правления, которая несет внутри себя микробы своего собственного разрушения. Внешние обстоятельства приводят к упадку других форм правительства; тирании же, напротив, самим своим существованием и выживанием обязаны таким внешним обстоятельствам, препятствующим их внутреннему разложению («О духе законов», книга VIII, глава 10).
Так, общее основание, на котором может возникнуть беззаконие и из которого возникает страх, – это бессилие, испытываемое всеми радикально изолированными людьми. Когда один человек противостоит всем остальным, он не ощущает, что обладает равной с ними властью, но имеет дело лишь с подавляющей совокупной властью всех, противостоящих ему одному. Большое преимущество монархии или любого иерархического правления заключается в том, что индивиды, чье «отличие» определяет их социальный и политический статус, никогда не противостоят ничем не выдающемуся и неотличимому «все остальные», которым они могут противопоставить только свое собственное абсолютное меньшинство одного. И специфическая опасность всех форм правления, основанных на равенстве, состоит в том, что, как только структура законности, в рамках которой опыт равной власти приобретает свое значение и направление, рушится или трансформируется, власть между равными людьми взаимно уничтожается и остается только ощущение абсолютной беспомощности. Из убежденности в собственной беспомощности и страха власти всех других проистекает воля к господству, то есть воля тирана. Точно так же, как добродетель – это любовь к равенству власти, так и страх – это в действительности воля к власти или, в своей извращенной форме, страстное к ней стремление. Говоря конкретно и политически, нет никакой другой воли к власти, кроме воли к господству. Ведь
