своей основе стабильной: она могла только негативно задавать ограничения действий, а не позитивно устанавливать их принципы. Поскольку величие, а также и сложность всех законов в свободных обществах состоит в том, что они показывают только, чего не следует делать, и никогда не показывают, что следует делать, политические действия и историческое движение при конституционном правлении остаются свободными и непредсказуемыми, приспосабливаясь к его сущности, но никогда не вдохновляясь ею.
При тоталитарных условиях эта сущность сама становится движением – тоталитарное правление существует лишь постольку, поскольку оно находится в постоянном движении. До тех пор пока тоталитарное правление не завоевало всю землю и стальной лентой террора не стянуло всех отдельных людей в единое человечество, террор в своей двойной функции сущности правления и принципа – не действия, а движения – не может быть полностью реализован. Добавление к этому принципу действия, например, страха, было противоречивым. Ведь даже страх, согласно Монтескье, все еще составляет принцип действия и как таковой непредсказуем по своим последствиям. Страх всегда связан с изоляцией, которая может быть либо его результатом либо его истоком, и сопутствующим опытом бессилия и беспомощности. Пространство, необходимое свободе для ее осуществления, превращается в пустыню, когда произвол тиранов разрушает границы законов, которые ограждают и гарантируют каждому область свободы. Страх – это принцип человеческих движений в этой пустыне отсутствия ближних и одиночества; как таковой он, однако, все еще служит принципом, который направляет действия отдельного человека и таким образом сохраняет минимальный, опасливый контакт с другими людьми. Пустыня, в которой движутся эти отдельные, страшно атомизированные люди, оставляет впечатление, пусть и искаженное, пространства, необходимого для человеческой свободы.
Тесная связь тоталитарного правления с деспотическим совершенно очевидна и распространяется практически на все области правления. Тоталитарное упразднение классов и тех групп населения, из которых может возникнуть истинное различие, в отличие от деспотически введенного различия орденов и нашивок, неизбежно заставляет вспомнить древнюю историю о греческом тиране, который, чтобы познакомить друга-тирана с искусством тирании, выехал с ним из города на пшеничное поле и срезал там все стебли до одной высоты. Действительно, тот факт, что пародия на равенство, которая торжествует во всех деспотических правлениях, заставляет многих хороших людей делать ошибочный вывод, будто из равенства возникает тирания или диктатура, точно так же, как неоконсерватизм нашего времени проистекает из радикальной отмены всех иерархических и традиционных авторитарных факторов, встречающихся во всех формах деспотизма. Читая о грабительской экономической политике, обеспечивающей краткосрочную эффективность и долгосрочную неэффективность тоталитарных экономик, вспоминается старый анекдот, с помощью которого Монтескье описывает деспотическое правление: дикари из Луизианы, которые хотят собрать спелые фрукты, просто срубают фруктовые деревья, потому что хотят получить их быстрее и легче («О духе законов», книга I, глава 13). Более того, террор, пытки и агентурная сеть, призванная выявлять тайные и опасные мысли, всегда были опорой тираний, и не удивительно, что некоторые тираны даже знали о той ужасной пользе, которую можно извлечь из человеческой склонности забывать и человеческого страха быть забытым. Тюрьмы при деспотах в Азии и Европе часто называли местами забвения, и нередко семью и друзей человека, обреченного жить в забвении, предупреждали, что их накажут за простое упоминание его имени.
XX в. заставил нас забыть о многих ужасах прошлого, но нет никаких сомнений в том, что тоталитарные диктаторы могут обратиться, если им нужно чему-то подучиться, к старой школе испытанных временем средств насилия и коварства, призванных обеспечить господство человека над человеком. Использование тоталитаризмом насилия и особенно террора, однако, отличается от этого, но не потому, что оно намного превосходит все, что имело место в прошлом, и не просто потому, что не слишком правильно назвать организованное и механизированное регулярное уничтожение целых групп или всех людей «убийством» или даже «массовым убийством», а потому, что его главная характеристика полностью противоположна всему террору прошлого со стороны обычной и тайной полиции. Все сходства между тоталитарной и традиционными формами тирании, какими бы поразительными они ни были, являются сходствами техники и работают только на начальных стадиях тоталитарного правления. Режимы становятся по-настоящему тоталитарными только тогда, когда они оставляют позади свою революционную фазу и техники, необходимые для захвата и консолидации власти – конечно, не отказываясь от них полностью на случай, если в них вновь появится необходимость.
Гораздо более привлекательный повод для исследователя тоталитаризма приравнять эту форму правления к тирании как таковой – и единственное сходство, которое имеет непосредственное отношение к специфическому содержанию обоих, – состоит в том, что тоталитарное и тираническое правление сосредотачивают всю власть в руках одного человека, который использует эту власть таким образом, что делает всех остальных людей абсолютно и глубоко бессильными. Более того, если вспомнить безумное желание римского императора Нерона, который, как гласит древняя легенда, желал, чтобы все человечество имело только одну голову, поневоле вспоминается и нынешний опыт с так называемым вождистским принципом, который используется Сталиным в такой же или, возможно, даже большей, степени, что и Гитлером, и который основывается не просто на допущении, что среди подчиненного населения сохранится только одна воля, но и на том, что только одного разума достаточно, чтобы позаботиться обо всей человеческой деятельности вообще. Кроме того, в этой точке наибольшего сходства между тоталитарным и тираническим правлением наиболее очевидной становится решающее различие между ними. В своем безумии Нерон желал иметь дело только с одной головой, чтобы спокойствие его правления никогда больше не нарушила какая-то новая оппозиция: он, если можно так выразиться, хотел обезглавить человечество раз и навсегда, хотя и знал, что это невозможно. Тоталитарный диктатор, напротив, чувствует себя одной-единственной головой всего рода человеческого; оппозиция его беспокоит лишь постольку, поскольку ее нужно уничтожить еще до того, как он установит свое тотальное господство. Его главная цель не спокойствие собственного правления, а – в случае Гитлера – имитация или – в случае Сталина – интерпретация законов природы или истории. Но это законы движения, как мы увидели, которые требуют постоянной работы, из-за чего простое расслабленное наслаждение плодами господства, проверенными временем радостями тиранического правления (каковые одновременно были границами, за пределами которых тиран не стремился осуществлять свою власть), оказывается невозможным по определению. Тоталитарный диктатор – и в этом состоит глубокое отличие от тирана – не верит, что он – свободный агент, обладающий властью исполнять свою деспотическую волю; напротив, он – исполнитель законов, превосходящих его самого. Гегелевское определение свободы как осознания и подчинения «необходимости» нашло здесь новую и ужасающую реализацию. Тоталитарный правитель осознает, что для имитации или интерпретации этих законов необходим только один человек и что все
