— Я не понимаю, — Алисия побледнела. Нежный цветок, ломкий стебель, чуть надави — хрустнет, истечет соком…
— Вот и хорошо. — Эдуард, наконец, соблаговолил сдвинуться с места, позволяя девушке увлечь себя к Королевской зале, но потом, сделав вид, что чуть было не забыл, обернулся и сказал:
— Советник, Вы ведь тоже обязаны там присутствовать, не забыли? Вы возлагаете на меня корону моего отца — по традиции.
— Спешу исполнить Ваше приказание, Ваше Высочество, — поклонился Вито.
Я очень внимательно посмотрел на него, и, только благодаря внезапно обострившейся проницательности сумел определить тень неясного чувства в его глазах. Что это было за чувство, я так и не смог понять, но оно было. Как отблеск золотой монеты на дне илистого озерца.
Придворные о чем-то зашептались, принц, не меняя оскалено-царственного выражения лица, направился ко входу в залу, где его уже ждала та самая троица — король Тобиас, граф и барон.
— Эдуард и король Тобиас очень дружны, — тихо сказал Советник, провожая глазами толпу, потянувшуюся вслед принцу.
— Прости, Вито, — оборвал я его, — но мне сейчас не до этих, несомненно, интересных, сведений. Мне бы лучше присесть.
— Вам плохо?
— Мне… странно. — Постепенно чуждые, на самом пороге чувствительности — сделай шаг, и провалишься в бездну — ощущения стали отступать, и солнце не казалось мне косматым огненным шаром, запахи астр, торчащих из каменной вазы, прекратили терзать мое обоняние.
— Я попрошу кого-нибудь из слуг отвести Вас к… куда-то, где можно присесть. Мне надо… возложить корону.
— Вот иди и возлагай.
Я хотел показать ему, что он не дождется от меня слов 'ах, какая мразь ваш принц, посадите лучше меня на трон'. Но Советник, кажется, и не рассчитывал их услышать — он только прошептал:
— Поберегите себя.
И быстрым шагом направился с террасы в замок.
Не знаю и сейчас, почему я просто не сбежал. А ведь мог бы, мог… Невзрачный старик, мокрые ноги, клумбы с астрами — садом, потом мимо стены, с которой когда-то вечность назад упал мой тезка, сын барона… И только меня и видели. Но…
Я готов хоть сейчас признаться в любви двум городам. Стихами — Дор-Надиру, который был и останется навсегда поэзией для меня, вся жизнь его — ритм и рифма; гуляя по его улочкам словно перескакиваешь со строфы на строфу, чувствуя повторяющиеся мотивы, переулки созвучны друг другу, как 'кровь-любовь', и когда-нибудь я напишу о Дор-Надире поэму, острую, как нож в живот.
А Валедо… Мой родной город скорее прозаик, чем поэт, нет в нем ни музыки, ни изящества, однако же некая стройность в нем есть, и посему я нарек бы его городом-пьесой. Паузы и мизансцены, слезы — вода, раны — алый шелк, прижатый к груди. Я не люблю его от этого меньше, просто он — другой. Я намеревался быть в день коронации всего лишь подглядывающим статистом, или получившим контрамарку счастливчиком, или же просто дальним родственником, обязанным сопровождать свою полоумную тетушку, любительницу театра; словом, я хотел иметь как можно меньшее отношение ко всему происходящему, но… Кто-то из главных действующих лиц внезапно умер, или переписали сюжет — и вот уже я стою, тоскливыми глазами глядя на широкие двери, ведущие в Главную залу, мимо меня течет людской поток — роли, маски, — сердце колотится, как сумасшедшее, а Судьба приглашающее машет рукой. В тот момент я не верил, что могу просто развернуться и уйти, знаете, я просто подчинился. Может, струсил. Змеиный шепот принца уже сам по себе был вполне однозначной угрозой, присутствие локрелеонцев — тревожным звоночком, но я плюнул на все, потому что хотел… что? Еще раз увидеть серебристо-туманную девушку, так похожую на мою жену? Или корону, что, опустившись на голову этому ненавидящему всех и вся юнцу, отсрочит для меня еще на несколько десятилетий опасность сесть на трон?
Я смешался с толпой. Пошел вперед. Улыбнулся кому-то. Поднимайте занавес.
Сама коронация прошла гораздо прозаичнее, чем предшествовавшие ей события. Так всегда и бывает в театре — на сцене все идет своим чередом, актеры повторяют заученные слова роли, а за кулисами бурлят эмоции, кипят яды, процветают интриги.
Вито сдержал слово — возложил корону на голову Эдуарду и даже мельком не глянул в мою сторону. Чего это ему стоило — я даже думать не хотел.
Прокричав троекратное 'ура!', дворяне потянулись к трону — приносить присягу, я же двинулся к ломившемуся от яств столу, предвкушая много радостей для своего желудка. Слуги, с каменными лицами, выдававшими презрение, смотрели на меня свысока — еще один бедный родственник, неведомо как попавший на коронацию… Я незаметно подмигнул портрету Гедеона, все еще висевшему над камином в Главной зале — погоди, друг, скоро тебя снимут оттуда, и засунут в пыльную кладовую. А жаль. Пожалуй, он единственный в этом замке, с кем мне было бы приятно выпить. Но для кутежа с покойным королем больше подходит кладбище.
Я только успел протянуть руку к чьей-то ножке (не уверен, что это была птица), как меня дернули за рукав — вежливо так, почти незаметно. Я оглянулся — хрупкий цветок, воздушная Алисия.
— Сударь… простите, что беспокою, но мне очень нужно, чтобы вы сделали вид, что хотите срочно поговорить со мной, и увели меня… — она глазами показала в сторону решительно продвигавшегося в нашу сторону дворянина.
— А что же ваш отец? — спросил я, тем не менее предлагая ей руку. Она приняла, и сама же потащила прочь от преследовавшего ее молодчика, и — увы! — от стола. 'Начало правления Его Величества Эдуарда ознаменовалось голодом среди низших классов', сочинил я на ходу, вернее, на бегу, несуществующую историческую заметку.
— Он дает присягу…
Мы отошли к окну, и она извиняюще потупила глаза.
— А почему вы выбрали меня в качестве спасителя? Разве Эдуард не предупредил вас насчет меня? 'Старый, злобный…'. Нет, 'худшего злодея свет не видывал', сказал он.
Она улыбнулась, немного лукаво глянула на меня:
— Эдуард как-то говорил мне, что некий пожилой человек в детстве драл его за уши… Думаю, это были вы… Эдуард очень чувствителен к тому, что может поколебать его самолюбие.
Пожилой человек? Интересно, кто это? Я, кажется, догадывался, ай да Оливер! На секунду мне даже захотелось быть тем самым, что драл наследные уши нынешнего короля, но, к сожалению… Однако, Алисии я не признался, наоборот, заговорщически подмигнул. А она молодец, совсем не дура. И такое обаяние… Не навязчивое, как у Вито, который им словно обволакивает любого и вынуждает совершать глупости, а отстраненное, но не менее действенное.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
