Читаем без скачивания Чужак в стране чужой - Роберт Хайнлайн

— Да и как можно удалить столько татуировок сразу? Скальпелем? Это ее убьет.

— Нет, милый, с этим-то как раз нет никаких проблем. Майк мог бы свести их быстро и абсолютно безболезненно, только ведь Пэт не считает себя вправе распоряжаться своими картинами, говорит, что она не хозяйка их, а хранительница. Ладно, хватит торчать в прихожей, пошли сядем. Дон сообразит нам что-нибудь на ужин — если я не поем сейчас, то останусь голодной до завтрашнего утра. Ну так скажи, какое у тебя создается впечатление? Дон говорит, что ты посетил внешнюю службу.

— Да.

— Ну и как?

— Майк, — вздохнул Какстон, — мог бы продать даже рыбе зонтик.

— Бен, я грокаю, что-то тебя беспокоит. Что?

— Ничто. А может, я сам не знаю что.

— Я спрошу тебя еще раз, через неделю-другую. Это не к спеху.

— Через неделю меня здесь не будет.

— У тебя есть в запасе готовые колонки?

— Три. Но я уеду гораздо раньше.

— А вот я думаю, ты задержишься здесь до последнего предела — и еще дольше. Надиктуешь несколько статей по телефону, скажем, про нашу Церковь. К тому времени у тебя пропадет желание куда бы то ни было уезжать.

— Сомневаюсь.

— Ждание преполняет. Ты понимаешь, что это никакая не церковь.

— Пэтти говорила нечто подобное.

— Вернее сказать, это не религия. В смысле юридическом и этическом Церковь Всех Миров является самой доподлинной церковью, однако мы не пытаемся привести людей к Богу, такая постановка задачи внутренне противоречива, на марсианском языке ее просто невозможно сформулировать. Мы не спасаем души, душу нельзя погубить. Мы не пытаемся вселить в людей веру, мы даем им не веру, а истину — учение, истинность которого они сами могут проверить. Истину, пригодную для использования прямо здесь и сейчас, истину обыденную, как гладильная доска, и полезную, как хлеб… настолько практичную, что она способна сделать войну и голод, ненависть и насилие такими же излишними, бессмысленными, как… ну, как одежда в Гнезде. Но сперва нужно освоить марсианский язык, ведь выразить эту истину по-английски, — улыбнулась Джилл, — так же невозможно, как и Пятую симфонию Бетховена. И это чуть ли не главная трудность — как найти людей, достаточно раскованных, чтобы верить своим глазам, и готовых не жалеть ни сил, ни времени на изучение трудного — очень трудного — языка. Но Майк не спешит. Он проверяет тысячи, отбирает из них немногих, затем принимает часть этих немногих в Гнездо и учит их. Когда-нибудь Майк натренирует нас до такого уровня, что мы сможем взять на себя руководство новыми гнездами, тогда процесс пойдет лавинообразно. Но спешить нельзя. Никто из нас не получил еще достаточной подготовки, ты согласна со мной, милая?

Бен поднял голову и вздрогнул, увидев прямо перед собой ту самую верховную жрицу, которая ассистировала Майклу на внешней службе. Только теперь она была одета на манер Патриции — за вычетом татуировок и змеи.

— Твой ужин, брат Бен, — улыбнулась Дон, протягивая ему тарелку. — Ты еси Бог.

— Ты еси Бог. Спасибо.

Дон поцеловала Бена в губы, сходила за едой для себя и Джилл, села на диван и весело прощебетала:

— Да, мы еще не готовы. Но ждание преполнит.

Бен не сразу сообразил, что это — несколько запоздалый ответ на вопрос Джилл. Дон сидела справа от него и, к сожалению, слишком близко, что не позволяло толком изучить ее божественное телосложение. Божественное? Эта грудь могла бы вызвать черную зависть у любой из античных богинь.

— Ну вот, Бен, например, — продолжила Джилл. — Я сделала перерыв, чтобы поесть, Майк же не ел с позавчерашнего дня — и не будет, пока не почувствует, что мы можем некоторое время обойтись без его помощи. Тогда он нажрется до отвала и снова будет готов работать как угодно долго. Кроме того, мы с Дон устаем — ты согласна, зайка?

— Конечно. Но сейчас я ни капельки не устала. Знаешь, Джилл, давай я закончу эту инициацию, а ты оставайся с Беном. Давай мне свою мантию.

— Да у тебя, зайка, совсем крыша съехала. К твоему, Бен, сведению, эта красавица не отдыхала не знаю с какого времени — почти столько же, сколько Майк. Мы умеем работать подолгу — но все-таки делаем перерывы, чтобы поесть и поспать. Никакой мантии я тебе не дам; к слову сказать, я надела последнюю, больше в Седьмом Храме не осталось. Нужно напомнить Пэтти, чтобы заказала пару гроссов{80}.

— Уже сделано.

— Пэтти молодец, обо всем помнит. Что-то мне сегодня в этой хламиде тесно, неужели мы с тобой толстеем?

Джилл длинно, по-кошачьи потянулась. У Бена застучало в висках.

— Самую малость.

— Вот и хорошо, а то ведь не фигура была, а какой-то суповой набор, одни кости. Ты заметил, Бен, что у нас с Дон совершенно одинаковое телосложение? Рост, грудь, талия, бедра, вес, да все что угодно, — плюс цвет кожи, глаз и волос. Мы сначала были очень похожи, а затем, с Майковой помощью, сравнялись почти идеально. Даже лица — но это, скорее всего, потому, что мы с ней делаем и думаем одно и то же. Встань, милая, пусть Бен нас сравнит.

Дон опустила тарелку на пол и встала. Она очень походила на Джилл — и не столько даже внешностью, сколько чем-то другим. Позой? Ну да, конечно, ведь это — в точности поза праматери Евы из сегодняшнего циркового представления.

— Видишь, Бен? — невнятно пробубнила Джилл. — Это ж я, тик-в-тик.

— Ты что, не знаешь, что приличная девушка не должна говорить с набитым ртом? — нравоучительно вопросил Бен. — Где тебя воспитывали? На заднем дворе за мусорным бачком?

— Нет, Джиллиан, — улыбнулась Дон, — различие все-таки есть, вот такусенькое, а есть.

— И очень плохо. Жаль, что мы с тобой не на одно лицо. Наше сходство — настоящий подарок судьбы. Понимаешь, Бен, нам необходимо иметь по крайней мере двух верховных жриц, иначе за Майком не поспеешь. А еще, — добавила она, — мне теперь не надо покупать себе платья — все, что покупает Дон, годится и на меня. Я ненавижу ходить по магазинам.

— Я как-то не был уверен, что вы вообще пользуетесь одеждой — если не считать этих балахонов.

— Да ты что? — изумилась Джилл. — А в чем, по-твоему, мы ходим на танцы? Не знаю, кстати, из-за чего мы больше недосыпаем — из-за работы или из-за развлечений. Садись, милая, и доедай, Бен уже насмотрелся. Так вот, Бен, в сегодняшней группе есть парень, который сказочно танцует, а уж ночных-то клубов в этом городе что блох на бродячей собаке. Мы с Дон так уматываем беднягу, что потом, на уроках языка, он совсем как вареный, приходится поддерживать его, чтобы не заснул. Но ничего, он парень крепкий, да и вообще достигшие Восьмого Круга не нуждаются в большом количестве сна. Слушай, а с чего это ты решил, что мы совсем не одеваемся?

— Ну… — Краснея и запинаясь, Бен рассказал о своей дилемме. Джилл выпучила глаза, хихикнула — но тут же осеклась.

— Понятно, — кивнула она, выслушав Бенову исповедь до конца, — понятно. Ты знаешь, милый, почему я пришла сюда в мантии? Потому что заранее намеревалась самым вульгарным образом набить себе желудок. Прогрокай я, что это может привести тебя в недоумение, я бы заранее ее сняла. Мы так привыкли одеваться или нет в соответствии с предстоящими занятиями, что от меня полностью ускользнула некоторая двусмысленность ситуации. Одним словом, милый, снимешь ты трусы или не снимешь — дело твое и ничье больше.

— Ну, если…

— Главное — не дергайся. — Джилл улыбнулась, на ее щеках появились очаровательные ямочки. — Все это напоминает мне тот раз, когда мы впервые вывели Майка на общественный пляж. Помнишь, Дон?

— Такое не забывается!

— Ты же знаешь, Бен, что такое Майк. Мне приходилось учить его буквально всему. Он не мог постичь смысл одежды, пока не прогрокал — к величайшему своему изумлению, — что мы нуждаемся в защите от ветра и дождя, холода и палящего солнца — да, считай, от любой погоды. Марсиане не стесняются своего тела, у них и понятия такого нет, а декоративный аспект одежды Майк прогрокал только тогда, когда мы с ним начали подбирать костюмы для сценических выступлений.

Майк беспрекословно выполнял мои указания, вне зависимости — грокал он их смысл или нет, но только разве все предусмотришь? Прежде я даже не задумывалась, какое огромное количество разнообразнейших мелочей делает нас людьми. Мы тратим на освоение этих мелочей два десятка лет, а то и больше, — Майк должен был изучить их в считанные месяцы. В его образовании и до сих пор остаются зияющие пробелы, время от времени он по незнанию допускает оплошности, совершенно невозможные для нормального человека. Мы все его учим — все, кроме Пэтти, истово верящей, что любой поступок Майка — образец для подражания. Он все еще грокает одежду. По глубокому убеждению Майка, одежда — глубочайшая неправильность, она разобщает людей, мешает людям любить друг друга, взращивать близость. Совсем недавно он прогрокал, что человеку необходим некий барьер, защита от посторонних. Но очень долго Майк одевался только по моим указаниям.