Ладлоу должен был, не теряя ни секунды, принять решение. Ветер все еще дул с севера, но уже начал слабеть, и, по всем признакам, к ночи должно было совсем заштилеть.
Крейсер находился в нескольких милях к югу от берега, на горизонте не было видно ничего, кроме двух французских кораблей. Спустившись на шканцы, Ладлоу подошел к штурману. Трисель сидел на стуле, а врач перевязывал ему рану на ноге. Сердечно пожав руку храброму моряку, капитан поблагодарил его за помощь в столь трудную минуту.
— Помилуйте, капитан Ладлоу, — отвечал старый штурман, быстро проводя рукой по своему обветренному лицу, — в бою проверяется не только судно, но и преданность. К счастью, и то и другое не изменило сегодня королеве Анне. Ни один из нас не забыл свой долг, если только глаза меня не обманули; ведь это совсем не пустяк, когда на борту только половина команды, а вражеский корабль не уступает нам в силе. Но крейсер наш держался молодцом! Правда, я так и обомлел, увидев, что новый грот-марсель рвется прямо на глазах, словно кусок миткаля в руках у швеи. Эй, мистер Попрыгун, ступай-ка на нос и распорядись, чтобы там получше подтянули вон тот штаг, а заодно и ванты!.. Славный он юноша, капитан Ладлоу, ему бы только немного рассудительности, да побольше опыта, да чуточку скромности и морской выправки — а все это, конечно, придет со временем, — и из него выйдет хороший офицер.
— Да, юноша подает надежды. Но я пришел посоветоваться с вами, мой старый друг, как быть дальше. Яснее ясного, что этот корабль, который идет на нас, — тоже француз, да еще фрегат.
— Да, это так же ясно, как то, что птица, которая вылавливает мелюзгу, а рыбу покрупней оставляет в покое, — это морской ястреб. Конечно, вы могли бы поставить все паруса и уйти в океан, да вот беда: боюсь, что фок-мачта ненадежна — в ней три трещины и она едва ли выдержит столько парусов!
— А что вы скажете о ветре? — спросил Ладлоу, нарочито высказывая сомнения, которых у него не было, чтобы не слишком тревожить раненого товарища. — Если он продержится, мы могли бы обогнуть Монтаук и взять на борт шлюпки с нашими матросами; а если заштилеет, тогда нам нечего опасаться, что фрегат подойдет на выстрел. Но шлюпок у нас нет, нам тоже придется оставаться на месте.
— Замеры глубины у этого берега делаются регулярно, — сказал штурман после минутного раздумья. — И если вам угодно выслушать мой совет, капитан Ладлоу, то вот он: пока ветер не упал, нам нужно выйти на возможно более мелкое место; тогда, думается мне, мы избавимся от близкого знакомства с этим здоровенным фрегатом. Что же до корвета, то, по-моему, он, как человек, который только что плотно пообедал, теперь уж не в силах съесть ни крошки.
Ладлоу горячо одобрил совет своего подчиненного, полностью совпадавший с его собственными намерениями; еще раз похвалив штурмана за хладнокровие и знание дела, он отдал команду. Руль «Кокетки» был положен на наветренный борт, реи обрасоплены, и крейсер пошел фордевинд. А через несколько часов, когда ветер постепенно упал, лот показал, что киль почти достает до дна, и к тому же был отлив, а ветер и течение им не благоприятствовали, так что двигаться дальше едва ли было благоразумно.
Вскоре совсем заштилело, и молодой капитан приказал отдать якорь.
Следуя его примеру, стали на якорь и неприятельские суда. Теперь они соединились, и, пока не стемнело, видно было, как от одного к другому снуют шлюпки. После того как солнце скрылось за горизонтом, их силуэты, серевшие на расстоянии какой-нибудь лиги от крейсера, постепенно потемнели, становясь все более расплывчатыми, пока ночная тьма не окутала море и сушу.
Глава XXXI
Теперь — за дело!
Ш е к с п и р. Отелло
Прошло три часа, и все смолкло на борту королевского крейсера. Все работы прекратились, живые легли рядом с мертвыми, притихнув, как и они. Однако измученные моряки не забыли о бдительности; и, хотя большая часть команды спала, несколько пар глаз не были сомкнуты и, казалось, бдительно следили за океаном. Тут по палубе шагал какой-нибудь сонный матрос, там одинокий молодой офицер, тихонько напевая, боролся с дремотой. Остальные спали мертвецким сном, растянувшись между пушками, не снимая с пояса пистолетов и положив сабли подле себя. Один человек лежал на шканцах, положив голову на зарядный ящик. Дышал он глубоко и неровно; видимо, в его могучем теле усталость боролась со страданием. Это был раненый, измученный лихорадкой штурман, который устроился здесь, чтобы урвать хоть час отдыха, столь ему необходимого. Неподалеку, на пустом ларе, неподвижно лежал другой человек; руки его были сложены на груди, а лицо обращено к скорбно мерцающим звездам. Это было тело молодого Дюмона — его не бросили за борт, а решили торжественно предать земле, когда крейсер вернется в порт. Ладлоу, как подобает благородному и отважному врагу, собственноручно накрыл флагом труп безрассудного, но храброго француза.
У самой кормы, на верхней палубе, собралась маленькая группа людей, в которых, как видно, еще не совсем угас интерес к окружающему. Сюда Ладлоу привел из душного кубрика Алиду и ее спутников, когда кончились все тревоги, чтобы они могли подышать свежим воздухом. Негритянка прикорнула подле своей госпожи; усталый олдермен сидел, прислонившись спиной к бизань-мачте и издавая носом весьма недвусмысленные звуки. Ладлоу стоял тут же, выпрямившись во весь рост; время от времени он окидывал тревожным взглядом недвижную водную гладь, затем продолжал беседу. Алида и Бурун сидели рядом на стульях. Разговаривали они негромко. Красавица Барбери была печальна, голос ее слегка дрожал, — должно быть, события этого беспокойного дня глубоко потрясли ее сильную и смелую душу.
— Да, в вашей бурной профессии удивительным образом сочетается отвратительное и прекрасное, ничтожное и великое! — сказала Алида, отвечая на замечание молодого моряка. — Это тихое море… глухой рокот прибоя… ласковый небосвод над ними — все могло бы вызвать восхищение у девушки, если бы в ее ушах не стоял грохот выстрелов и шум боя. Так вы говорите, капитан французского корабля очень молод?
— С виду он совсем мальчик и капитанский чин, без сомнения, получил лишь благодаря своему имени и связям. Что он капитан, мы узнали по его платью, а также и по тому, с какой отчаянной решимостью пытался он поправить свою ошибку.
— А ведь у него, наверно, есть мать, Ладлоу! Есть, сестра… жена… или…
Алида умолкла — девичья застенчивость мешала ей назвать те узы, о которых она сейчас думала.
— Да, возможно, у него есть и мать, и сестра… Такова уж опасная судьба моряка…
— И такова судьба тех, кто за него тревожится, — раздался тихий, но выразительный голос Буруна.
