Читаем без скачивания Утро богов - Герберт Уэллс

…Но сам я могу предполагать, обращаясь хотя бы к мифам, как это произошло. Ключ к этому: рог в ее правой руке. Она держала его давным-давно. Так ее запечатлел неизвестный художник-кроманьонец. И концом этого рога, как острием, она сделала отметину на моем лице, и в том же месте на лице Жанны.

Прошло время. Теперь в ее правой руке золотой самофокусирующийся луч.

Нет ничего невероятного и в том, что она пометила меня не рогом, а лучом. Но метка эта ставилась не при жизни, не при рождении, а до него.

В этом, может быть, больше поэзии, чем документальной прозы, но к этому стоит, пожалуй, вернуться позднее.

…Я живо представляю себе, с каким изумлением прочтет эти строки тот самый священник, который сказал Жанне про Богоматерь: она не должна появляться. Намерен подарить ему эту книгу.

Ошибка Пушкина — ключ к небесному

Богоматерь сказала; в конце июня беречь здоровье. Я записал в дневнике эти числа: с 27 по 29 июня. И что же? В субботу, в последний из этих дней, я опять поехал купаться. Было душно. Асфальт был почти мягким. В проточном пруду вода напоминала парное молоко — и цветом тоже. Я окунулся. Плыл кролем. На середине пруда встал, оказалось, вода мне — до подбородка. Пять лет назад ила было меньше, и я не мог достать дна на этом самом месте. Мгновенная ностальгия. Как все изменяется на этой планете! В Германии не принято купаться в реках, хотя вода прозрачна. Рыба уже приспособилась, человек не может.

Я выхожу из воды, брожу по торфянику, где проложена дорожка. Босые ноги тонут в черной жиже. Когда-то здесь нельзя было пройти даже босому. Куча опилок, рядом куча стружек. Но вот выбираешься на траву. Ничего не видно, кроме солнца и неба. Осока и тростник достигают макушки. Поток тепла неизъяснимо проникает в меня, делает эти несколько мгновений почти волшебными. Я ощущаю себя кроманьонцем. Забываю о повседневности. Мои чакры почти раскрыты. Расстояний для меня не существует. Все это вдруг. И сразу за этим внезапным изменением настигает чья-то брань. Не забывай, кроманьонец: здесь, рядом и повсюду бедные, доведенные до нищеты люди с их заботами, с их эмоциями, с их борьбой, но не за светлые идеи, а отныне — просто за еду, за право купить рубашку, которая стоит недельной зарплаты среднего рабочего, или куртку, которая стоит месячной зарплаты. В счастливом будущем, как мечта, как недосягаемая вершина для многих из них — торжественное приобретение кожаного пиджака, за что им надо работать год или два.

Будь терпелив, кроманьонец, тебе не удастся изменить это в ближайшие годы. Будь снисходителен, как учат милостивые боги, — этих людей довели до той грани, где исчезают и вера, и даже мысль о ней, а потом их же устно и письменно поругивают, сторонятся их — и прежде всего те, кто их обобрал до нитки.

Осторожней на поворотах, кроманьонец, только ты видел великую богиню в ее божественной юности, когда она была нагой, прекрасно величественной, и сам мифический волк Фенрир изваял бы ее образ на дереве, на скале, на глинистом обрыве. И никто не сомневался тогда, что она могла летать, и у нее крылья. Ее видели — и знали, что это так. Сейчас все не так, все иначе…

Сейчас, спустя двадцать тысяч лет, труднее, кроманьонец. Попробуй помоги этим людям узнать правду. А сможешь ли ты подарить им надежду? Кто из них выслушает тебя до конца — после того, как ты попробуешь рассказать им о Царевне Лебеди? О детстве великой богини? О людях, наконец, которые двадцать тысяч лет назад беседовали с ней?

Пока же ты идешь к знакомому берегу; на теле остаются царапины. Завтра, в твой удачный день, ты попытаешься по ним восстановить все, о чем думал.

Но вечером ты оказываешься почти незащищен. Тебя знобит, кашель сотрясает тебя. Ты был кроманьонцем только в мыслях. Прекрасная царевна знает это лучше тебя. Она предупредила. Ты лихорадочно листаешь записи, обнаруживаешь эти дни. Зачем полез в этот пруд, в эту мутноватую воду? Да еще совсем в иную эпоху?

Что там было? Духота, стоялый воздух, твоя интуиция тебя останавливала на том волшебном месте, где ты был наедине с солнцем. Но ты хотел превратиться в выдру, чтобы успеть за ленивой плотвицей или красноперкой. И хотя ты нырял не хуже этого зверя, результат всего лишь простуда. И вечером снова зол, как волк Фенрир, которого, ты упоминал.

Магия, даже первобытная, для тебя почти запретна. Ты должен уметь выбираться из всех волчьих ям и ловушек сам, не творя заклинаний. Теоретически ты владеешь магическими знаками и тайнами. Но твоя задача иная — контакт с великими богами превращает для тебя невозможное в реальность без посредства духов, хотя и их имена тебе известны, и ты выражаешь им благодарность вот на этой странице книги.

Ты впадаешь в состояние «бета». Наверное, к тебе идет невидимым лучом космическая энергия. Утром ты должен быть готов к работе. Нет и речи, чтобы пропустить полдень. Хотя богиня сказала: можно.

Это состояние, которое ты называешь второй греческой буквой, не пройдет бесследно. Ты откроешь нечто простое, совсем простое, но неожиданное для тебя. Пусть для тебя прозвучат стихи. Снова те же:

Ты, царевич, мой спаситель,Мой могучий избавитель,Не тужи, что за меняЕсть не будешь ты три дня,Что стрела пропала в море;Это горе — все не горе.

…И ты раскрываешь ту же книжку сказок и читаешь всего несколькими строками ниже, что на следующий же день, утром, не позднее, царевич стал князем в новом городе. Разница. Расхождение. Поэт не заметил этого. Обещано три дня голодных. Но на следующий же день и народ валит навстречу молодому князю, и пышный двор встречает царицу и нового князя в золотых колымагах. Как понять?

Это расхождение — божественная грань событий. Поэт слишком торопил время. Небесная же Царевна Лебедь обещает за три дня. Это ее срок. Она за трое суток уведомила очень знакомую мне женщину о смерти ее дяди. Три дня — обычный срок для неба. Все видно, как на ладони. Это почти само настоящее в тонком мире.

Конечно, слов нет, и дальнее будущее, за много дней и месяцев вперед доступно острому зрению богов. Но три дня все же типичны. И если сказано так, то это не случайность. Так и произошло бы. Так оно и было. Но поэт нетерпелив. Он отошел от назначенного срока, сократил его на два дня. Его перо оставило и божественное и человеческое предначертания. По тексту сбылось человеческое, пушкинское. Но вот что удивительно: тем самым оно засвидетельствовало наличие божественного.

Так ты приходишь к истине, и Она для тебя становится единственной.

А потом отмечаешь свое время. Прошел примерно месяц. Если бы тебе сказали до этого, что ты напишешь больше половины книги за месяц? Нет, ответил бы ты. Но ты еще, кажется, успевал записывать и знаки, посылаемые солнцем на голубоватые вершины сосен, наблюдал сверкание струи под горой, где ключ вырывается на волю, ты запомнил синеватые волны осоки и сосчитал оставленные на память царапины, когда продирался старой заросшей тропой.

Что там еще?.. Ах да, потом отнимал мяч у мальчишек, гнал его по дорожке — традиционное твое занятие. Затем дразнил собак, и одна из них пыталась тяпнуть тебя. Поражало равнодушие их хозяев и хозяек, они не сочувствовали ни тебе, ни своим питомцам. Крутой поворот, и ты опять оставался наедине с зарослями. Тут цвел жасмин, кипрей, недалеко — поляна с люцерной, тоже цветущей. В сумку ты складывал пучки травы и цветы. Чтобы заварить дома чай для кроманьонца. За пишущей машинкой ты должен был преобразиться, стряхнув следы простуды. Нет ничего легче, чем писать, намного труднее взять чистый лист бумаги. Особенно трудно это сделать, если ты хорошо отдохнул. Не забывай об этом, кроманьонец, в следующий раз.

Срыв. Размышления

Дни исчезают, тают. Не успеваешь их замечать. В субботу днем я спасался от духоты в пруду с прохладными ключами на дне его, а на третий день, во вторник, второго июля я сорвался. В тени дерева, у низкого дома из красного кирпича, где какие-то мастерские, склады и рядом испорченные кары, стояли двое в белых халатах и торговали бутылочным пивом. У них осталось две бутылки. Моя рука протянула деньги раньше, чем я насторожился. А насторожился я тогда, когда бутылка была пуста. Вторую бутылку сдал потом коллеге.

Слева на скамейку под тем деревом присел парень, о чем-то спросил. Я оставил ему пустую бутылку на память, прихватив полную, ушел. Это можно передать разве что кадрами ускоренной киносъемки. Я проявил динамичность.

Весь вечер и на следующий день болела голова. Вечером же я услышал суровое, но справедливое слово: безобразие! Если бы великая богиня сказала это лично мне, было бы легче. И раскаиваясь, и пытаясь найти оправдание (пиво почти без алкоголя, одни консервативны!), я чувствовал себя как потерянный. Было же сказано: не употреблять.