В последний раз на нём была кровь, прошептал голос воспоминаний. Кровь в 1996 году.
Да, и её это испугало, но она всё равно пошла дальше… а теперь кровь исчезла. Природные условия, благодаря которым выцвела надпись на кресте, поспособствовали и очищению колокольчика. И верёвка, на которой Скотт повесил его двадцать семь лет назад (при условии, что время здесь текло с той же скоростью, что и на другой стороне), практически истлела. Ещё чуть-чуть, и колокольчику предстояло свалиться на тропу. Вот тогда в шутке Скотта и будет поставлена точка.
И внезапно интуиция дала о себе знать, да так мощно, как никогда в жизни, не словами, а картинкой. Она увидела, как кладёт серебряную лопату у подножия Колокольчикового дерева, что она и сделала без запинки или вопросов. Даже не спросила себя почему. Лопата идеально смотрелась у толстого шишковатого ствола. Серебряный колокольчик на ветке, серебряная лопата на земле. И почему это идеал… но с тем же успехом она могла спросить себя, а почему существовала Мальчишечья луна. Она-то думала, что предназначение лопаты — защищать её. Видать, ошиблась. Бросила на лопату ещё один взгляд (больше уделить времени не могла) и двинулась дальше.
8
Тропинка вновь привела в густой лес. Здесь яркий вечерний свет потускнел до мутно-оранжевого, где-то впереди, возможно, в тёмной чаще, проснулся первый из хохотунов, и от его жуткого, почти человеческого голоса по рукам Лизи побежали мурашки.
Поторопись, любимая, — Да, хорошо.
Второй хохотун присоединился к первому, и хотя Лизи чувствовала, что и спина покрылась «гусиной кожей», она понимала, что пока ей ничего не грозит. Потому что впереди тропа обегала большую серую скалу, которую она очень хорошо помнила. За скалой лежала глубокая каменная долина и пруд. А у пруда она была в безопасности. Местечко, конечно, страшноватое, но при этом и безопасное. Там ей…
Внезапно Лизи поняла, более того, ощутила всем телом, что её преследует какая-то тварь, не просто преследует, но выжидает, пока день окончательно превратится в ночь, чтобы перейти к решительным действиям.
Чтобы прыгнуть на неё.
Когда Лизи огибала огромную серую скалу, сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался болью в изувеченной груди. А потом она увидела пруд, лежащий внизу, как мечта, ставшая реальностью. И пока она смотрела на призрачно мерцающее зеркало, последние воспоминания встали на место, как недостающие элементы картинки-головоломки, и, вспомнив всё, Лизи испытала безмерное облегчение, словно вернулась домой.
9
Она выходит из-за серой скалы и забывает о пятне засохшей крови на колокольчике, который когда-то так её доставал. Она забывает ревущий ледяной ветер и яркое северное сияние, оставшиеся на другой стороне. На мгновение она забывает даже Скотта, за которым пришла сюда, чтобы увести назад… исходя из предположения, что он хочет вернуться. Она смотрит вниз на призрачно мерцающее зеркало пруда и забывает всё остальное. Ибо пруд прекрасен. И хотя ничего подобного она в жизни не видела, ощущение такое, словно она пришла домой. И даже когда одно из этих существ начинает смеяться, ей не страшно, потому что это безопасное место. И говорить ей об этом не нужно, она знает это каждой клеточкой своего тела, как знает, что именно об этом месте Скотт долгие годы говорил на лекциях и писал в своих книгах.
Она также знает, что это грустное место.
Это пруд, к которому мы все приходим, чтобы утолить жажду, поплавать и половить мелкую рыбку; это также пруд, в котором только самые отчаянные решаются ловить крупную рыбу, отплывая от берега в утлых челнах. Это пруд жизни, но Лизи думает, что разные люди представляют его по-разному, и в этих версиях только два общих момента: пруд этот всегда расположен в Волшебном лесу, менее чем в миле от опушки, и там грустно. Потому что воображение — не единственное, что олицетворяет пруд. В нём ещё и (смирение) ожидание. Просто сидеть… смотреть на эти мерцающие воды… и ожидать. «Оно придёт, — думаешь ты. — Скоро придёт. Я знаю». Но ты не знаешь, что именно должно прийти, и так проходят годы.
Как ты можешь это знать, Лизи?
Луна сказала ей об этом, полагает она; и северное сияние, которое может выжечь глаза своей яркостью; и сладковатопыльный аромат роз и красного жасмина на Холме нежного сердца; но главным образом глаза Скотта, когда он боролся изо всех сил, чтобы удержаться, удержаться, удержаться, чтобы не попасть на тропу, которая вела к этому месту.
Дикий хохот вновь доносится из тёмной чащи, а потом чей-то рёв, на мгновение заглушающий хохотунов. За её спиной звякает колокольчик, снова умолкает.
Я должна спешить.
Да, спешить, пусть она и чувствует, что спешка здесь — дурной тон. Но они должны как можно быстрее вернуться на Шугар-Топ, и не потому что вокруг полным-полно диких зверей, великанов-людоедов, троллей и (прочей нечисти) других странных тварей, обитающих в чаще Волшебного леса, где всегда темно, как в подземелье, и никогда не светит солнце. Лизи понимает: чем дольше Скотт пробудет здесь, тем меньше вероятность того, что ей удастся вернуть его на другую сторону. Опять же…
Лизи думает о том, каково это, видеть луну, сверкающую, словно холодный камень на недвижимой поверхности пруда, и приходит к выводу: «Это зрелище может зачаровать».
Да.
Старые деревянные ступени ведут вниз по этой части склона. Рядом с каждой каменный столб с выбитым на нём словом. Она может прочитать эти слова здесь, в Мальчишечьей луне, но знает, что они ничего не будут значить для неё по возвращении домой, и она сможет вспомнить только самые простые: «тк» означает хлеб.
Лестница заканчивается у наклонного настила, уходящего налево. А сойдя с настила, можно наконец-то попасть на берег пруда. На белый песок, поблёскивающий в быстро угасающем свете. Над пляжем амфитеатром вырублены в скале каменные скамьи, огибающие пруд, длиной где-то в двести футов каждая. На них могли бы усесться тысяча человек, может, и две, если потесниться, но нет, сидят на скамьях человек пятьдесят, может, шестьдесят, большинство из них завёрнуты вроде бы в кисею, и одеяние это более всего напоминает саван. Но если они мертвы, почему могут сидеть? А так ли ей хочется это знать?
На пляже, порознь, стоят ещё два десятка, а несколько — человек шесть или восемь — в воде. Молчаливо бредут по мелководью. Когда Лизи сходит с последней ступени и по настилу спускается к пляжу (ноги её переступают бесшумно), она видит женщину, которая наклоняется и начинает умываться. Движения её медленны, словно она ещё не проснулась, и Лизи вспоминает тот день в Нашвилле, как всё замедлилось, когда она поняла, что Блонди собирается застрелить её мужа. Тогда всё тоже казалось сном, но было явью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
