Лестница заканчивается у наклонного настила, уходящего налево. А сойдя с настила, можно наконец-то попасть на берег пруда. На белый песок, поблёскивающий в быстро угасающем свете. Над пляжем амфитеатром вырублены в скале каменные скамьи, огибающие пруд, длиной где-то в двести футов каждая. На них могли бы усесться тысяча человек, может, и две, если потесниться, но нет, сидят на скамьях человек пятьдесят, может, шестьдесят, большинство из них завёрнуты вроде бы в кисею, и одеяние это более всего напоминает саван. Но если они мертвы, почему могут сидеть? А так ли ей хочется это знать?
На пляже, порознь, стоят ещё два десятка, а несколько — человек шесть или восемь — в воде. Молчаливо бредут по мелководью. Когда Лизи сходит с последней ступени и по настилу спускается к пляжу (ноги её переступают бесшумно), она видит женщину, которая наклоняется и начинает умываться. Движения её медленны, словно она ещё не проснулась, и Лизи вспоминает тот день в Нашвилле, как всё замедлилось, когда она поняла, что Блонди собирается застрелить её мужа. Тогда всё тоже казалось сном, но было явью.
Тут она видит Скотта. Он сидит на каменной скамье, девятой или десятой от пляжа. По-прежнему в афгане доброго мамика, только не завёрнут в него, потому что здесь слишком тепло. Афган переброшен через колени и складками лежит на земле у ног. Лизи не знает, как афган может быть и здесь, и в их доме на Вью одновременно, и думает: Может, некоторые вещи особенные. Скотт же особенный. А она? Двойник Лизи Лэндон остался в доме на Шугар-Топ-Хилл? Она думает, что нет. Она думает, что никакая она не особенная, только не она, не маленькая Лизи. Она думает, что полностью перенеслась сюда, хорошо это или плохо. Или полностью ушла, в зависимости от того, о каком мире идёт речь.
Она набирает полную грудь воздуха, чтобы позвать его, но не зовёт. Интуиция останавливает её.
Ш-ш-ш-ш, думает она. Ш-ш-ш-ш, маленькая Лизи, теперь…
10
Теперь нужно вести себя тихо, подумала она, совсем как в январе 1996 года.
Ничего здесь не изменилось, но теперь Лизи видела всё чуть лучше, чем прежде, потому что пришла пораньше. Тени в каменной долине, готовые накрыть пруд, только начали собираться. Пруд формой походил на бёдра женщины. И упирался он в берег там, где бёдра переходят в талию. На берегу — пляж, наконечник стрелы из белого песка. На пляже, в отдалении друг от друга, стояли четверо, двое мужчин и две женщины. Все пристально смотрели на пруд. Ещё полдюжины человек расположились в воде. Никто не плавал. Большинство зашли в воду по голень. Только одному мужчине вода доходила до пояса. Лизи хотелось прочитать выражение его лица, но он стоял слишком уж далеко. За пляжем (люди, стоявшие на песке, ещё не собрались с духом, чтобы войти в воду, Лизи в этом не сомневалась) амфитеатром поднимался каменный склон с вырубленными в нём скамьями. На скамьях, все порознь, сидели человек двести. В прошлый раз, насколько она помнила, их было пятьдесят или шестьдесят, но в этот вечер сидящих на скамьях определённо прибавилось. И из каждых пяти как минимум четверо были завёрнуты в эту ужасную (погребальные одежды) кисею.
Это ещё и кладбище. Помнишь?
— Да, — прошептала Лизи.
Грудь вновь разболелась, но она смотрела на пруд и вспоминала располосованную руку Скотта. Она также помнила, как быстро он поправился после того, как безумец прострелил ему лёгкое… да, к изумлению врачей. Существовало лекарство получше викодина, и не так уж и далеко от неё.
— Да, — повторила Лизи и начала спускаться вниз, в полной мере отдавая себе отчёт, что разница между прошлым и нынешним визитами к пруду всё-таки есть: Скотт Лэндон не сидел на одной из скамей внизу.
Аккурат перед тем как тропа закончилась на берегу, Лизи увидела другую тропу, уходящую влево и от пруда. И на Лизи тут же обрушилось воспоминание о том, как она увидела луну…
11
Она видит луну, поднимающуюся в расщелине массивной гранитной горы, которая возвышается над прудом. Луна раздувшаяся, громадная, какой и была в тот раз, когда будущий муж впервые перенёс её в Мальчишечью луну из их номера в отеле «Оленьи рога», но в расширяющейся долине, в которую переходит расщелина, красно-оранжевая поверхность разбивается на сегменты силуэтами деревьев и крестов. И крестов очень много. Лизи видит перед собой нечто похожее на деревенское кладбище. Как и крест, который Скотт сколотил для Пола, эти в большинстве своём из дерева, пусть некоторые очень большие, и есть резные, но все они сделаны вручную, и многие вот-вот грозят упасть. Есть на кладбище и указатели, в том числе, похоже, и каменные, но в сгущающейся темноте Лизи точно сказать не может. Свет поднимающейся луны скорее мешает, чем помогает, потому что всё кладбище заливает чернота.
Если здесь есть кладбище, почему он похоронил Пола там? Из-за того что причиной смерти послужила дурная кровь?
Она не знает, да ей и без разницы. Заботит её только Скотт. Он сидит на одной из этих скамей, как зритель на каком-то малоинтересном для болельщиков спортивном соревновании, и если она собирается что-то с этим делать, ей не стоит и дальше смотреть на луну и кладбище. «Ноги в руки, и пошла», — сказала бы добрый мамик, воспользовавшись фразой, которую поймала в пруду.
Лизи оставляет кладбище с грубыми крестами позади. Идёт вдоль берега к каменным скамьям, где сидит её муж. Песок плотный и покалывает подошвы. Только тут до неё доходит, что она босиком. Ночная рубашка и всё, что под ней, на месте, а вот шлёпанцы остались на другой стороне. Ощущения, которые вызывает песок, противны и одновременно приятны — и при этом знакомы, и, добравшись до первой скамьи, Лизи вспоминает откуда. В детстве ей снился сон, в котором она летала по дому на ковре-самолёте, никому не видимая. После этих снов она просыпалась оживлённой, перепуганной и мокрой от пота. Так песок на ощупь не отличался от того самого самолёта… словно она могла согнуть колени, рвануться вперёд и… не прыгнуть, а полететь.
Я могла бы перелететь через пруд, как стрекоза, может, скользя пальцами ног по воде… могла бы долететь до того места, где из пруда вытекает ручеёк… полететь по течению, наблюдая, как ручеек становится рекой… спуститься ниже… вдохнуть поднимающийся над водой туман, и уже сквозь туман, всё также по воздуху, добраться до моря… и лететь дальше… да, дальше, дальше, дальше…
Оторваться от этого захватывающего видения Лизи удалось с невероятным трудом. Ничто другое никогда не требовало от неё столь титанических усилий. Наверное, так же нелегко ей давался только подъём после долгого утомительного рабочего дня и лишь нескольких часов божественного, глубокого сна. Она обнаруживает, что уже не стоит на песке, а сидит на скамье в третьем ряду от маленького пляжа, смотрит на воду, а подбородок покоится на её ладони. И она видит, что луна потеряла оранжевый цвет. Стала как сливочное масло, чтобы вскорости сменить жёлтое на серебряное.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
