Братья мои, ради дорогой нам всем Синегории сделайте господаря Руперта, уже столь отличившегося перед вами, вашим королем. А меня тем самым сделайте счастливым — в моем монастырском уединении.
Когда воевода завершил свою речь, все, кто был в зале, по-прежнему молчали и продолжали стоять. Но было очевидно, что они согласны откликнуться на его просьбу. Председатель Совета верно истолковал общее мнение, когда сказал:
— Господа члены Национального Совета, архиепископ, владыка, господин председатель Совета юстиции и господин верховный судья, архимандриты и все присутствующие здесь, мы заблаговременно подготовили ответ воеводе Петру Виссариону из славного рода Виссарионов, удовлетворяющий его просьбу. Не так ли?
На что прозвучало хором:
— Да, так.
Он продолжил:
— Хорошо. Тогда не попросим ли мы господаря Руперта из рода Сент-Леджер, породнившегося благодаря браку с воеводиной Тьютой, единственной дочерью воеводы Петра Виссариона, прийти сюда завтра? И когда он будет среди нас, не предложим ли мы ему корону и королевский сан в Синегории?
Вновь прозвучало единодушное:
— Да!
На этот раз звук разнесся точно голос гигантского барабана, и засверкали выхваченные кинжалы.
Таким образом заседание было отложено на один день.
То же (продолжение)
сентября 10-го, 1907
Когда Национальный Совет собрался сегодня на заседание, воевода Петр Виссарион был в зале, но сидел в отдалении, так что его присутствие замечалось не сразу. После завершения необходимых формальностей прозвучал вопрос: находится ли в числе присутствующих господарь Руперт (мистер Руперт Сент-Леджер), за чем последовал ответ: ожидает в зале для высоких должностных лиц. И спустя минуту-другую он вошел в зал заседаний вместе с посланной за ним депутацией. Как только он появился в дверях, члены Совета встали со своих мест. Раздались бурные приветствия, засверкали выхваченные кинжалы. Мгновение он стоял молча со вскинутой вверх рукой, будто показывая, что хочет говорить. И когда это было замечено, в зале воцарилась тишина, он же произнес:
— Прошу вас, позвольте воеводине Тьюте Виссарион, прибывшей сюда вместе со мной, тоже слышать оглашение ваших пожеланий.
Тут же послышались громкие возгласы одобрения, и он, поклоном выразив благодарность, отлучился, чтобы ввести ее.
Появление воеводины было встречено такой же овацией, какая досталась и господарю Руперту, и воеводина поклонилась с грациозным достоинством. Вместе с мужем она была проведена к почетным местам в зале — чету сопровождал Председатель Совета. Тем временем подле предназначенного господарю кресла поставили еще одно, и чета села.
Затем Председатель огласил пожелание Совета, выражавшего волю народа, пожелание, чтобы господарь Руперт принял корону и королевский сан в Синегории. Прозвучали почти те же самые слова, что и накануне, когда с предложением принять корону Совет обращался к воеводе Петру Виссариону. Господарь Руперт сосредоточенно слушал. Предложение Совета было явно неожиданным для него, но он прекрасно владел собой. Когда же он узнал о том, что подобную честь уже оказывали воеводе, но тот высказался в пользу него, он поднялся, чтобы ответить, и в зале наступила полная тишина. Он начал сбивчиво благодарить Совет, потом неожиданно стал, на удивление, спокоен и произнес:
— Прежде чем я попытаюсь дать ответ, я хотел бы узнать, разделит ли со мной эту великую честь моя дорогая жена, воеводина Тьюта Виссарион, столь замечательно подтвердившая свою способность выполнить любую роль, если речь идет о благе страны. Я бы с радостью…
Воеводина перебила его. Встав рядом с ним и держа его левую руку в своей, она сказала:
— Не думайте, господин Председатель и все собравшиеся здесь господа, что я отваживаюсь перебить мужа потому, что как жена в чем-то проявляю неуважение к нему, человеку, который так дорог всем нам, синегорцам. Я присутствую здесь как его жена, но и как воеводина Виссарион. И, памятуя о том, что представляю многие поколения женщин этого благородного рода, чувствую, что говорить мне повелевает мой долг. Мы, женщины из рода Виссарион, на протяжении столетий никогда не вступали в соперничество с нашими мужьями. Я знаю, мой дорогой муж простит мне, если я, как жена, допущу промах; но сейчас я обращаюсь к Совету Нации и говорю, поставив себя в иное положение, говорю иным языком. Мой дорогой муж, боюсь, не знает, как знаете вы и знаю я, что в древней истории этой страны, в пору королевского правления, соблюдался закон мужского превосходства, ставший впоследствии известным как Lex Salica.[118] Господа члены Совета Синегории, я жена по обычаям нашей страны, и пусть женой я стала недавно, во мне течет кровь синегорок-патриоток сорока поколений. Я поступила бы неподобающе, я, жена, уважаемая мужем, который уважаем всеми вами, если бы посягнула на перемену древнего обычая, почитаемого у нас тысячи лет и составляющего гордость синегорок. Какой же это был бы недостойный пример в наше время, когда себялюбивые женщины в других странах предают забвению свою женственность и соперничают с мужчинами, добиваясь равенства! Мужи Синегории, я говорю за всех женщин нашей земли и говорю вот что: мы очень дорожим славой наших мужей. Быть им спутницами — в том наше счастье, быть им женами — в том смысл нашей жизни, быть матерями их детей — в том наша причастность к славе, принадлежащей им.
И поэтому я прошу вас, мужи Синегории, позвольте мне оставаться женой, подобной всем женам нашей страны, а значит, равной им в праве на семейное счастье, полагающееся женщине; и если меня удостоят такой бесценной чести, я бы хотела быть образцом женских добродетелей.
С низким и грациозным поклоном воеводина опустилась на свое место.
Ее отказ от сана королевы, несомненно, не мог быть не принят. И для нее громкий хор одобрительных возгласов и дружный взмах кинжалов стали почестью, превосходящей всякую корону, возлагаемую на женскую голову.
Господарь Руперт своей непосредственностью тоже дал всем повод для искреннего веселья. Он вскочил и, заключив жену в объятия, при всех поцеловал. А потом они сели на стоявшие рядышком кресла, держась за руки, будто влюбленная парочка.
Затем Руперт вновь поднялся — отныне он Руперт, и только это имя будет на устах его народа. С неподдельной искренностью, окрасившей румянцем его лицо, он произнес:
— Что еще могу я сказать, как то, что послушен вашим желаниям — и сейчас и всегда! — Он поднял свой кинжал, поцеловал рукоять и добавил: — Сим клянусь быть честным и справедливым, — да поможет мне Бог, — быть таким королем, какого вы хотите себе, и я буду им, пока мне отпущены силы. Аминь!
