Она вытаращилась на меня.
— Зеркало… — Бея отставила бутылку в сторону, но ближе не подошла.
— Где Римлянин? Где копатели? — Никакой реакции. — Где Эвелина Герберт?
— Эвелина! — Бея ткнула перемазанной в грязи рукой в сторону пластикового занавеса. Я нырнул туда.
Задрапированный пластиковой сеткой участок палатки походил на комнату с низким потолком. Упаковочные ящики вдоль стены практически не пропускали вечерний свет — и я почти ничего не видел. Кажется, в углу висело некое подобие койки, отгороженное сеткой. Оттуда раздавалось тяжелое, прерывистое дыхание. Бея вошла следом.
— Эвелина? — окликнул я и спросил у беи: — Здесь можно включить свет?
Бея нырнула мне под руку, дернула шнурок лампочки, свисающей со сплетения проводов, и отскочила к противоположной стене. Дыхание определенно доносилось с койки.
— Эвелина? — Я приподнял пластиковый полог, охнул, закрыл рот руками, словно от удушливого дыма, и отпрянул назад.
Стоявшая позади бея едва устояла на ногах и распласталась по тоненькой стенке — еще чуть-чуть, и провалилась бы сквозь нее наружу.
— Что с ней? — Я вцепился в костлявые узкие плечики беи, тряхнул… — Что случилось?
Перепуганная бея не отвечала. Я выпустил ее, и она еще сильнее вжалась в пластиковые складки стены.
— Что произошло? — жутким шепотом повторил я. — Это какой-то вирус?
— Проклятие, — ответила бея.
И тут отключилось электричество.
В темноте раздавалось только дыхание: мучительные, прерывистые всхлипы Эвелины и мои учащенные, испуганные вздохи. На миг я поверил бее. Свет зажегся снова, я оглянулся на прикрытую сетчатым пологом койку и понял, что нахожусь в нескольких шагах от самого грандиозного репортажа в своей жизни.
— Проклятие, — повторила бея.
«Нет, это не проклятие, это — моя добыча», — подумал я.
Я подошел к койке, двумя пальцами отвел полог и взглянул на то, что осталось от Эвелины Герберт. Толстый слой все той же сетки прикрывал ее до самой шеи; руки, скрещенные на груди, испещряли белые рубцы, проступавшие даже на ногтях. Кожа между рубцами истончилась так, что под ней просвечивали кровеносные сосуды и мышцы. Соты рубцов избороздили лицо, веки и слизистую оболочку приоткрытого рта. На скулах рубцы утолщались, но с виду были настолько мягкими, что, казалось, вот-вот разорвутся под внутренним давлением костей черепа. Я похолодел: если инфекция попала на пластик, то я заразился, как только вошел в комнату.
Эвелина открыла глаза, и я с такой силой дернул полог, что чудом его не сорвал. Глаза Эвелины тончайшей паутиной покрывала сетка крошечных сот. Не знаю, видела ли она.
— Эвелина, меня зовут Джек Мертон. Я журналист. Вы говорить можете?
Она издала неразборчивый хриплый звук, закрыла глаза и едва слышно выдавила из себя:
— Помогите мне.
— Как? Что сделать?
Последовала серия неясных звуков. Я отчаянно пожалел, что оставил транслятор в джипе.
Эвелина напрягла мышцы спины и попыталась приподняться всем телом, не опираясь на руки. Надсадно кашлянула, словно прочищая горло, и снова выдала какой-то звук.
— У меня в джипе есть прибор, транслятор — он поможет вам говорить. Я сейчас принесу.
— Нет, — четко ответила она и снова перешла на серию неразборчивых звуков.
— Не понимаю! — сказал я.
Неожиданно Эвелина протянула руку и схватила меня за рубашку. Я отдернулся — так резко, что задел лампочку, которая начала выписывать широкие круги под потолком. Бея отлепилась от стены и приблизилась, увлеченная зрелищем.
— Сокровище… — Эвелина прерывисто выдохнула. — Римлянин. От. Рава.
— Отрава?
Над нами безостановочно раскачивалась лампочка. От прикосновения острых рубцов на руках Эвелины пола моей рубашки расползлась на длинные лоскуты.
— Вас отравили? Римлянин?
— Помогите.
— Сокровище отравлено?
Она с усилием качнула головой.
— Передайте…
— Передать что? Кому?
— Рим… ну. — Эвелина бессильно рухнула на койку и зашлась кашлем, прерывисто дыша в промежутках между приступами.
Я отодвинулся.
— Что? Вы хотите предупредить Римлянина, что вас кто-то отравил? Что я ему должен передать?
Она перестала кашлять и лежала, глядя на меня.
— Помогите.
— Если я сообщу Римлянину, вы объясните, что случилось? Расскажете, кто вас отравил?
Она попыталась кивнуть и снова закашлялась. Бея подскочила к койке, сунула трубочку в бутылку. Вода пролилась Эвелине на подбородок, и бея промокнула капли подолом засаленной сорочки. Эвелина попыталась подняться — бея обхватила ее за плечи, покрытые толстыми рубцами. Как ни странно, бею они не поранили, а напротив, словно разгладились под нажимом ее рук. Эвелина поперхнулась. Со второй попытки Эвелине удалось сделать пару глотков, и она снова легла.
— Да, — совершенно четко выговорила она. — Лампа. Я решил, что недопонял.
— Эвелина, что нужно передать?
— Лампа. — Она попыталась указать пальцем. Позади меня, на коробке стояла соляриновая лампа, рядом с ней лежал пластиковый пакет и пара одноразовых шприцев — из тех, что обычно кладут в наборы первой помощи. Бея протянула мне пакетик, и я с опаской коснулся его — Что, если до него дотрагивалась Эвелина? — но, взглянув на ее руки и свою разорванную рубашку, сообразил, что бея, скорее всего, не только сама положила послание в пакет, но написала его под диктовку Эвелины. Хотелось верить, что его можно будет разобрать.
Я положил пакет в изолированный фольгой кармашек, где обычно хранились запасные аккумуляторы для передатчика, и, подавив желание вымыть руки, снова подошел к койке.
— Где он? Здесь?
Она опять попыталась покачать головой. Я уже научился понимать ее жесты, но все равно жалел об оставленном в машине трансляторе.
— Нет. — Она закашлялась. — Не здесь. Дома. В поселке.
— Он дома? Точно? Я там сегодня был — никого не видел, кроме какой-то беи.
Она вздохнула — словно зашипела свеча, задуваемая ветром.
— Дом. Скорее.
— Ладно, — сказал я. — До темноты постараюсь обернуться.
— Скорее, — повторила она и снова закашлялась.
Выбрался я тем же путем, которым проник внутрь, предварительно уточнив у беи, куда все-таки подевался Римлянин.
— Север, — ответила она. — Солдаты. Это могло означать что угодно.
— Он отправился на север? Его нет дома?
— Дома. Сокровище.
— Но он не здесь? Точно?
— Дом, — сказала бейка. — Солдаты.
Пришлось мне признать поражение. В обтянутом пластиком закутке я помедлил. Стоит ли искать Говарда, Лако или еще кого-нибудь, прежде чем отправляться назад в поселок, к дому Римлянина? Солнце уже почти село, вот-вот стемнеет. Вдобавок рисковать нельзя — пакет с посланием жег карман. Совсем некстати, если Лако, разгневанный вторжением, меня здесь задержит. В джипе я смогу прочесть послание — и возможно, пойму, что здесь происходит. Римлянин и правда может быть дома — отправившись на север, он не оставил бы здесь свою бею.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
