— Без репортажа я отсюда ни ногой, — ответил я. — А еще мне к Говарду надо.
— Нет.
— Имею право. — Я автоматически потянулся за журналистским удостоверением, которое в этот момент, наверное, упоенно дожевывала бейка. Если еще не приступила к посланию Эвелины, разумеется. — Журналисты имеют право брать интервью у непосредственных участников событий.
— Говард умер. Я его сегодня похоронил.
Я сделал вид, что меня интересуют исключительно новости о сокровище и что я в глаза не видел ужасное создание, которое лежит в койке за пластиковым пологом. Видимо, получилось у меня неплохо — Лако ничего не заподозрил. Может, он уже не чувствовал весь ужас происходящего и не ожидал от меня никакой реакции, а может, я вел себя именно так, как полагается репортеру.
— Умер? — переспросил я, пытаясь припомнить, как выглядел Говард. Перед глазами встало изуродованное лицо Эвелины, ее руки, хватающиеся мне за рубашку, — пальцы, острые как бритва, совсем не похожие на человеческие.
— А Каллендер?
— Тоже умер. Все умерли. Только Борхардт и Герберт живы — да и те говорить не могут. Опоздал ты.
Сумка с транслятором оттягивала плечо. Я поправил лямку, но легче не стало.
— Что это? — спросил Лако. — Транслятор? Он нарушенную речь воспринимает? Если человек не в состоянии говорить из-за… Что-нибудь он разберет?
— Да, — ответил я. — А в чем дело? Что случилось с Говардом и остальными?
— Считай, что твой передатчик конфискован. И транслятор тоже.
— Попробуй только! — Я попятился. — Репортеры имеют право на…
— Только не здесь. Дай сюда транслятор.
— Зачем? Ты же сказал, что Борхардт и Герберт говорить не могут.
Лако достал из-за спины соляриновый огнемет-самоделку — бутылку из-под кока-колы с приделанным к ней зеркалом. Такими огнеметами сухундулимы проводят массовые расстрелы.
— Ну-ка, взял передатчик и марш за мной. — Лако наклонил огнемет так, что свисающая сверху лампочка оказалась точно над зеркалом.
Я поднял коробку с передатчиком.
Лако повел меня сквозь лабиринт ящиков к центру палатки, уводя от закутка Эвелины. Все вокруг было затянуто пластиковой сеткой. Если Лако плутает нарочно, зря старается — к Эвелине я все равно выйду, следуя за паутиной электрических проводов.
В центре палатки, похоже, устроили склад — повсюду раскрытые ящики, лопаты, кирки и прочий археологический инструмент. Спальные мешки свалены в кучу рядом со стопкой расплющенных картонных коробок. Посредине стояла клетка, а напротив нее, под кучей проводов, возвышался подключенный к сети рефрижератор — древний и основательный двустворчатый гроб, наследие завода по производству кока-колы. И никаких следов сокровища — разве что его уже упаковали или хранят в холодильнике. Интересно, для чего нужна клетка?
— Передатчик на пол клади, — сказал Лако, угрожающе поигрывая зеркалом. — И полезай в клетку, живо!
— А где твой передатчик?
— Не твое дело.
— Послушай, у тебя своя работа, у меня — своя. Мне репортаж нужен.
— Репортаж? — Лако толкнул меня в клетку. — Будет тебе репортаж: ты только что вступил в контакт со смертоносным вирусом и посажен под карантин.
И он выключил свет.
Да уж, журналист из меня — просто блеск. Сначала бея Римлянина, теперь вот Лако — а я ни на миллиметр не приблизился к разгадке. Через несколько часов я уже никогда не узнаю, что пожирает Эвелину изнутри. Я тряс прутья клетки, пытался выломать замок, до хрипоты звал Лако — безрезультатно. Гудение рефрижератора периодически замолкало — отключалось электричество. За ночь это произошло раза четыре. В конце концов я забился в угол и уснул.
Едва рассвело, я разделся и проверил, не появились ли на коже ячеистые наросты. Вроде бы ничего не было. Я натянул штаны, обулся, нацарапал записку на листке из блокнота и забарабанил в дверь клетки. В помещении появилась бея с подносом в руках. Она принесла кусок местного хлеба, шмат сыра и бутылку колы со стеклянной трубочкой. Не хватало еще, чтобы это оказалась бутылка, из которой пила Эвелина.
— Кто здесь? — спросил я бею. Она смотрела на меня с испугом: похоже, так и не оправилась от вчерашнего общения.
Я улыбнулся ей.
— Помнишь меня? Я подарил тебе зеркало. — Ответной улыбки не последовало. — А еще беи есть?
Она поставила поднос на коробку и сунула через решетку хлеб.
— Здесь есть другие беи?
Бутылка через решетку не пролезала, ее содержимое расплескивалось.
— Поможем друг другу, — предложил я, придвинулся к решетке и начал пить через трубочку.
— Больше бей нет. Только я.
— Послушай, — сказал я, — отнеси записку Лако.
Она не ответила — но и не отпрянула. Я вытащил ручку с голографическими буквами и, не желая повторять вчерашней ошибки, предложил:
— Отнесешь записку — отдам тебе ручку.
Бея отступила на шаг и прижалась спиной к рефрижератору, не сводя больших черных глаз с ручки. Я написал на листочке имя Лако и спрятал ручку в карман. Бея проводила ее завороженным взглядом.
— Я дал тебе зеркало. Это тоже дам.
Она кинулась вперед и взяла у меня записку.
Я спокойно доел завтрак и прилег, гадая, что же случилось с посланием, оставшимся у беи Римлянина. Я проснулся оттого, что ярко светило солнце. Оказывается, я много чего не разглядел накануне вечером. Мой передатчик так и остался неподалеку от спальных мешков, а вот транслятора нигде не было видно.
Рядом с клеткой стоял небольшой ящик. Я просунул руку между прутьями, подтащил его поближе и снял клейкую ленту. Интересно, кто упаковывал сокровище — команда Говарда? Или они сразу начали помирать, один за другим? Ящик был запакован аккуратно — сухундулиму такое не под силу. Может, это дело рук Лако? Но зачем ему заниматься упаковкой, ведь его работа — просто охранять сокровище, чтобы не украли.
Клейкая лента, пластиковая сетка, противоударная пузырчатая прослойка. Да, очень аккуратно. Я изо всех сил потянулся — рука застряла между прутьев, — наклонил коробку и наконец-то нащупал что-то внутри.
Ваза! В длинное и узкое горлышко вставлена серебристая трубка в форме цветка — похоже на бутон лилии. Трубка слегка расширялась и затем сужалась к открытой верхушке. На стенках выгравированы какие-то тонкие полоски. Сама ваза была сделана из голубой керамики — тоненькой, как яичная, скорлупа. Я завернул ее в пластиковую сетку и положил в коробку. Потом нашарил новый объект — не впечатляет: словно бея пожевала и благополучно выплюнула какой-то лисийский черепок…
— Это печать, — пояснил Лако. — Борхардт уверял, что на ней написано: «Бойся проклятия королей и хранитов, что кровью окропит мечты». — Лако отобрал у меня черепок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
