Испытывали скважину. Дважды в обсадную колонну вставляли деревянную пробку с резиновым уплотнением и закачивали порцию жидкого цемента, поверх которого вставляли новую пробку и, под давлением глинистого раствора, загоняли на глубину, где по каротажной диаграмме предполагали нефтяной пласт. А когда цемент затвердевал, он как бы отсекал нижнюю часть скважины, закупоривал ее и не давал ходу воде. Потом опускался под землю продолговатый, похожий на сигару, снаряд — перфоратор, который весь начинен пороховыми зарядами и пулями. И там, на глубине, грохотали выстрелы, пули пробивали, решетили колонну, освобождая путь потокам газа или нефти…
Дважды цементировали, дважды простреливали — а толку никакого… Как и в предыдущих скважинах. Только признаки нефти. Надежда, которой жили последние месяцы, тихо растаяла и ушла в тайгу белесым туманом. Напряжение ожидания как-то сразу спало. Буровики, небритые, с ввалившимися и покрасневшими глазами, обожженные морозами, хмуро смотрели на буровую, на дело своих рук, как на чужую, холодную железную тварь, приносящую лишь горечь разочарований. Все торопились поскорее покинуть Усть-Юган.
Оставалось проверить еще один, нижнемеловой горизонт. На каротажной диаграмме в этом горизонте отмечено неясное и весьма нехарактерное электрическое сопротивление.
Теплов хорошо помнит, как в конторе при обсуждении диаграммы бывалые геологи весьма скептически отзывались именно об этом нижнемеловом пласте. Настаивал на испытании лишь Далманов.
— Слушай, друг! Не будем зря тратить время, — мастер по испытаниям Липиков чертыхнулся. — Давай кончать волынку! Все одно там нет ничего!
Но Евграф не сдавался. Он настаивал. Он дал слово Далманову. И Липиков махнул рукой:
— Лады! Контора пишет, зарплата идет. Попробуем для полной ясности.
Испытатели простреляли пласт. И — никаких признаков нефти.
— Надо бы собрать фонтанную арматуру, — сказал Теплов неуверенно: по инструкции это необходимо. А стоит ли возиться, когда нет уверенности?
— Завтра спозаранку и начнем, — Липиков зевнул. — Не беспокойтесь, вьюноша!.. Инструкция, она бумажная, все стерпит. Не печаль душу, ложись на боковую.
Противофонтанная арматура весит несколько тонн, Евграф задумался. Может, действительно, не стоит мучить людей, — пусть немного отдохнут. Из соседнего вагончика донеслись звуки гармони, подвыпившие буровики хрипло и нестройно пели про трех танкистов.
— Гуляют ребята, — усмехнулся испытатель, и по его тону трудно было понять, как он относится к веселью — одобряет или хулит.
Евграфу стало обидно за своих рабочих, которые последние недели дневали и ночевали на буровой, крутились, как заведенные, как детали машины. Он хотел что-то сказать мастеру по испытаниям, но не успел. В вагончик с облаком холодного пара ввалился дежурный с буровой:
— Давление падает!..
Липиков удивительно проворно соскочил с полки и сунул ноги в валенки, схватил полушубок, шапку:
— Поднимай вахты!
Евграф, натягивая на ходу поверх стеганки брезентовую куртку, бежал к соседнему вагончику. Погода испортилась, пошел мокрый снег. Распахнул дверь и, стараясь перекричать пьяные голоса, гаркнул во всю мощь легких:
— Скорей! На буровую!
Гармонист продолжал пиликать. Осоловелые бурильщики, казалось, не замечали техника-геолога. Один из них подошел к Евграфу:
— Не ори, слышь! Ты кто такой? Начальник?.. А для нас сегодня нету тут начальства!.. Мы свое оттарахтели… Во! Дай погулять людям…
За спиной Теплова тревожно загудел авральный рельс. В вагончике сразу стало тихо. Евграф повернулся и, не оглядываясь, прыжками помчался к буровой. Звать никого не пришлось. Беда на буровой. К вышке бежали и те, кто вернулся с вахты, и те, кому предстояла ночная смена.
— Раствор пузырится!
Мастер по испытаниям, моментально оценив положение, заорал во все горло, стараясь перекричать гул дизелей:
— Свет! Вырубить свет! Выключай моторы!..
Дважды приказывать не пришлось: каждый понимал, какая грозит опасность. Случайная искра — и отпрыгнуть не успеешь, как полыхнет пламенем. Кто-то метнулся к аварийному рубильнику. Вышка утонула в темноте. Замолкли дизели — и сразу оглушила тишина. Только ветер хлестал мокрым снегом. Вспыхнули желтыми светлячками электрические фонарики.
— Превентор! Перекрывай скважину!..
Перекиньгора и с ним трое бурильщиков бросились под навес и, упираясь ногами, стали крутить штурвал задвижки. Но тяжелые плашки сходили медленно и нехотя, чья-то могучая сила раздвигала их.
Рядом с буровой рабочие спешно подводили массивные чугунные «елки», собирали трубы фонтанной арматуры, задвижки… А под настилом, из глубины по скважине шел клокочущий гул. Словно под землей проснулся какой-то невиданный гигантский зверь, он недовольно рычал, и от его непривычного урчания становилось не по себе. Внезапно земля вздрогнула. Гулко выстрелила скважина — и шипящий поток бурого глинистого раствора, смешанного с газом и нефтью, хлестнул мощной струей вверх, под купол вышки. А оттуда, дробясь о перекрытия и смешиваясь со снегом, падал вниз. Бурильщики шарахнулись от скважины.
А гул все нарастал, и струя становилась все мощнее и все яростнее хлестала в небо с диким напором. Остро запахло нефтью. Фонтан!..
— Что же вы, черти, растерялись! — крикнул Липиков. — А ну, за мной! Подводи арматуру! Дава-ай!..
Нефть смешивалась со снегом и черными липкими хлопьями падала на головы, на плечи, на спины. Черно-белая метель заволокла буровую. Теплов, мокрый от пота, перепачканный нефтью, пьянея от радости и напряжения, сбивая в кровь руки, таскал вместе с рабочими трубы, подводил противофонтанную арматуру…
Всю долгую мартовскую ночь бригада бурильщиков вместе с испытателями усмиряла нефтяной фонтан. Когда наступил серый рассвет, бушующий поток был, наконец, загнан в чугунные трубы и скован мощными задвижками. Но люди не расходились. Перемазанные нефтью, усталые, голодные, они смотрели сияющими от счастья глазами на свою судьбу, на свою заляпанную нефтью вышку, К утру буран стих, угомонился, по розовеющему небу низко плыли лохматые серые тучи и, казалось, чуть ли не задевали за вершину вышки. Она стояла какая-то необычная, притихшая, в сосульках и гроздьях наледи, и в неясном утреннем свете казалась празднично принаряженной, золотистой.
А внизу под вышкой пританцовывала, шевелилась кучка грязных людей, связанных одной трудовой судьбой. И эта связь, которая крепко держала их долгие изнурительные месяцы, вдруг ослабла, нарушился привычный ритм жизни. Впереди больше не было ни вахт, ни авралов, ни дневных, ни ночных смен… И нагрянувшая свобода настораживала неопределенной пустотой незанятости. Они еще полностью не осознавали свершенного подвига и чувствовали, жили счастливой уверенностью исполненного долга.
5
Самолет летел, как казалось Фарману, слишком медленно. Наконец, сделав круг, АН-2 пошел на посадку, нацеливаясь на ровное поле реки. Вспахивая лыжами снежную целину, поднимая белые вихри, подрулил к пологому берегу.
Проваливаясь в глубоком снегу, к самолету бежали буровики. Фарман впервые видел их такими: лица, как у папуасов, раскрашенные, перемазанные нефтью, счастливые.
— На руках! Несем! Ура!
Далманова подхватили дюжие руки, подбросили вверх. Он растерялся, беспомощно озирался, пытался ухватиться за что-нибудь, но снова взлетал над толпой.
Вот и вышка. Обледенелая, странно тихая. Чуть в стороне, за кочегаркой, в безопасном месте бульдозером спешно очищена от снега глубокая лощина. На ее дне густела темная масса, У Фармана перехватило дыхание. Нефть!..
— Открывай задвижку! — командовал Евграф.
Около вышки, за щитами, кто-то повернул штурвал. Конец трубы, выступающий над лощиной, качнулся, нервно задрожал. Послышался глухой нарастающий гул. Все притихли вокруг Далманова, замерли, заново переживая свою радость. Томительно бегут секунды — и вот, с тяжелым придыхом, обдав острым запахом газа, под сильным напором взметнулась могучая густая струя тяжелой маслянистой жидкости, разлетелась крутым веером вверх. Она была не обычная, не темно-коричневая с привычным синевато-зеленоватым отливом, а совсем другая, радужно-светлая, золотистая, чем-то похожая на свежий мед. И пахла сладко и пронзительно терпко, дурманя голову.
У Фармана перехватило дыхание. Белая нефть!.. Мечта геологов. О такой он лишь читал… Он смотрел и не верил. Протянул руки, подставил ладони. С тугой силой хлестнула густая струя, рассыпая оранжевые брызги. Уникальная! Хоть сейчас заправляй в моторы. Брызги летели в лицо, падали на одежду, на валенки, на снег. И снег становился золотисто-коричневым. Вот она, родная, сибирская!..
Слева и справа от Далманова, у самодельного озера, орали, обнимались, прыгали и плясали возбужденные люди, торжествуя свою победу.
