Какую угрозу для фашистов по сравнению с грандиозной фронтовой техникой представляют наши два полковых орудия и десяток противотанковых пушек-сорокапяток?
Руднев вслух высказал наболевшее:
- Третье лето войны. Первые два были временем вынужденного отхода на фронтах. В этом году, после Сталинграда, должно быть иначе...
А Базыма рассудил:
- Пока что - наше дело шестнадцатое. Пролезть подальше, нашебаршить побольше. А там видно будет.
Руднев улыбнулся Ковпаку.
- Недальновидный у нас начштаба, старик. С такой тактикой только яблоки воровать из чужого сада...
- Да я с точки зрения отряда... А не в смысле общей стратегии. Базыма вытер сразу вспотевший лоб.
- Оторванная от стратегии точка зрения на войне не нужна, старина. Каждый солдат в отдельности выполняет общий план... либо тормозит, задерживает выполнение его...
- Да ладно. Не так сказал, а вы уж...
Все засмеялись. Руднев повернулся к Васе Мошину.
- Следить непрерывно за сводкой. Ничего не пропускать.
Тот, козырнув, пошел к своей повозке, из-под которой тянулась на соседние сосны сеть антенн.
Теперь полагаться на путаные сведения о "дистрикте" и интуицию нельзя было. Руднев долго говорил о чем-то с Ковпаком. Вскоре он объявил нам решение командования:
- Ночью переходим границу.
- Переходим все-таки? - устало покачал головой Базыма.
- Ну конечно. Не можем же мы всерьез полагаться на разговоры местного населения.
- А "языки"? - упорствовал начштаба.
- Два контрабандиста? Из которых один безбожно заикается? Это же больше для смеху...
Базыма внимательно смотрел на комиссара
- Семен Васильевич! Я же совсем про другое. "Языки" нужны из пограничников.
- Некогда. Времени для разведки нет. А упустим время - потом намаемся. Решено. На фронте начались дела. Не можем же мы сидеть сложа руки - это преступление.
Все замолчали.
Руднев быстро ходил взад-вперед, искоса поглядывая на недовольного начштаба. Затем подошел к нему. Покачивая головой, Григорий Яковлевич трудился над картой.
- Что, не нравится, старик?
- Да чего там? Так или не так - перетакивать не будем, - вздохнул Базыма и стал готовить приказ.
Вошел Ковпак. Он был не способен долго колебаться. Он верил своему комиссару и другу, как самому себе.
- Готов приказ?
- Нет еще.
- Что так долго возитесь? Надо дать время хлопцам помозговать...
Базыма укоризненно посмотрел на командира.
- Накладут нам господа генералы за тем кордоном. Не найшов броду, не суйся...
Ковпак нахмурился.
- А ты шо предлагаешь: руки - в брюки, коли на фронте такие дела?..
Базыма стал оправдываться:
- Так это же пословица такая...
- Пословыця, пословыця... Я тоже, брат, пословыци знаю, - не унимался Ковпак.
Руднев сел и положил Базыме руку на плечо.
- Начштаба, понимать надо. Учти, друг, - ведь, именно, когда идут активные бои на фронте, и наши партизанские нападения дают наибольший эффект. Решено?
- И подписано, - сказал Ковпак, ставя свою подпись под приказом.
- История, хлопцы, не забудет ни тех, кто делал свое дело по совести, ни тех, кто выбирал работу полегче... - сказал Руднев.
Я залюбовался комиссаром. Не знаю, о чем он говорил с командиром, но я видел, как он убедил начштаба. А честнейший Григорий Яковлевич был из тех людей, которые не стесняются высказывать свои сомнения, но, будучи разубеждены, уже никогда к ним не возвращаются. Идеи командования Базыма проводил в жизнь преданно и настойчиво, как свои собственные. Только этим я объяснил себе этот необычайный среди военных разговор, когда старший по положению терпеливо "уговаривал" подчиненного там, где, казалось, достаточно одного слова приказа.
Вечером, захватив с собой контрабандистов, отряды перемахнули через границу "дистрикта". Особых препятствий на кордоне никто не чинил. Двух часовых-пограничников убили разведчики. С боковых постов раздалось по три тревожных винтовочных выстрела.
- Вот и все приключение! - смеялся Руднев.
Телефонные провода, тянувшиеся вдоль границы, мы вырубили на расстоянии нескольких километров. Не особенно торопясь, покатили дальше на юг, уже по Галичине. Различия - ни в пейзаже, ни в облике людей - на первый взгляд не было. В лавчонках - соль, мыло, керосин, спички и какие-то сигареты в длинных сотенных пачках с табаком, похожим на морскую траву, но зато в красивой упаковке. Хлопцы выкуривали зараз по десятку этих сигарет.
- Толку чуть от этого дистрикта. Ни в голове, ни в животе, ни на душе - никакого накуру.
- Одна слеза и пакость на зубах. Эрзац.
- И к чему бы фашисту эти игрушки с границей?
Уже в лесу нагнал меня Вася Войцехович и, показывая толстый словарь, радостно сказал, немного картавя:
- Петрович! Кажется, раскусил я эту премудрость... А?
Словарь был латино-русский.
- У местного попа одолжил. Говорит - слово это происхождения греческого, а, скорее, на латынь смахивает. В этих краях немцы больше на папу римского упор делают... Вот оно, словечко мудреное... А теперь давай думать, к чему бы оно галицийскому дядьке...
В словаре значилось: distracto - разъединяю.
- Отсюда, не иначе, пошел этот самый дистрикт. Там политика кнута, а здесь пряника. И все для того, чтобы властвовать над хлебом и салом Украины, - закончил Вася свои исследования.
Я согласился с Войцеховичем и на время выкинул из головы эту "проблему".
И снова - стоянка, довольно безмятежная, без особых угроз со стороны врага. На заставах кое-где попадались заблудившиеся жандармы. Ребята подобрали одну грузовую автомашину с несколькими жандармами.
Большинство из нас в этих краях впервые. Кое-кому довелось побывать тут в тридцать девятом, когда воссоединена была Западная Украина с Советским Союзом; были и такие, которые прошли эти места с конницей Буденного еще в гражданскую; несколько стариков, и Ковпак в том числе, прошли здесь еще в первую мировую войну.
Впереди - особо интересующий нас объект - дорога Львов - Тернополь - Жмеринка. Она пересекает извилистую глубокую реку. По обе стороны моста прилепилось два небольших местечка - Волочиск и Подволочиск.
Вынув свою "стратегическую", по черной нитке железной дороги пробираюсь взглядом на восток, к фронту: туда бегут поезда - через Проскуров и Жмеринку с развилкой на Фастов и на Одессу; и дальше - под самый Курск (через Киев - Бахмач - Ворожбу) - тянется эта стальная магистраль.
Но мысль почему-то отрывается от черной нити на карте и перескакивает к далеким детским воспоминаниям. Еще в восемнадцатом году приходилось мне, мальчишке, ездить по этой дороге от Вапнярки, через Жмеринку, на Проскуров, на Дунаевцы, под Каменец-Подольск и Волочиск. Украина тогда тоже была в руках немецко-австрийских оккупантов. Помню, под Дунаевцами немцы в касках сняли нас, мирных жителей, с поезда. Двое суток держали в подвале. Тогда впервые, от немецкого часового, я услыхал непонятное слово "партизаны".
- Ферфлюхтер партизан! - бормотал кайзеровский часовой, широким штыком поддевая кофточку у женщины с ребенком на руках.
Она стояла перед ним, дрожа, как осиновый лист.
Не зная немецкого языка, я все же понял. Партизаны - это, наверное, мы - русские и украинцы; понял, что одного этого слова боится вооруженный до зубов враг. И слово это врезалось в детскую память на всю жизнь.
На Тернополь-Волочиский участок дороги я выслал несколько разведывательных групп. Конечно, в первую очередь нам требовалось лучшее место для перехода железной дороги на юг. Но партизан, кроме разведки на себя, всегда обязан вести разведку в интересах действующей армии. Поэтому интересовало меня также и то, как работает дорога. Каждому из разведчиков я ставил задачу добыть "языка".
- И не обязательно немца! Берите по возможности железнодорожников!
То ли разведчики постарались на совесть, то ли неожиданно подвезло, но уже к середине дня у штаба сидела солидная группа железнодорожников. Их было двадцать два человека. Их форменные мундиры чернели под зеленой листвой. Ковпак, проходя мимо, неодобрительно кивнул головой. Затем остановился, подозвал меня и, закуривая, спросил:
- Та куды их столько? На дьявола они здалысь? Расстреливать их не будешь. Вроде наши люди. А отпустишь - наболтают...
- Да я сам не ожидал... Наволокли хлопцы. Перестарались, товарищ командир... - оправдывался я.
- Перестарались? А не знаешь хиба? Недосол на столе, а пересол... добродушно журил меня командир, скручивая цигарку.
Я не знал, что ему ответить.
- Ну, давай, давай, допрашивай! Выпустишь их пораньше. Отправить километров за пяток на север. А там пускай добираются - кто как может.
Я вернулся к железнодорожникам. Опросив их бегло для того, чтобы выяснить, с кем имею дело, стал по одному, по два отзывать их в сторону.
Тут представлены были почти все виды железнодорожных профессий: и служба тяги, и служба пути, и служба движения. Под кустами сидели: два начальника станции, пятеро или шестеро будочников, три стрелочника и один машинист. Остальные - путевые рабочие. По национальности большинство поляки, а часть - западные украинцы. Говорили они на том западном украинском наречии, которого не только Володе Лапину, ивановскому ткачу, но, пожалуй, и многим украинцам не понять. Не понял бы и я, если бы не увлекался когда-то чтением Ивана Франко, Стефаника и Кобылянской.
