Пройдя через ворота, он пошел по аллее. На веранду уже вбежал Гриша Дорофеев. Как всегда, он в фетровой шляпе, модном пиджачке, еле-еле застегивающемся на его мощной груди физкультурника.
Руднев быстро взбежал по ступенькам на веранду. Хрустит битое стекло под ногами.
За верандой длинный коридор. Белые стены, голубизна дверей, высокие потолки и длинная красная дорожка по всему коридору. Двери направо распахнуты. В палатах белели пустые кровати. Партизаны, вбежавшие с Дорофеевым, лазали под ними с пистолетами в руках.
Но в палатах было пусто.
Где-то в дальней комнате громко, захлебываясь, плакал ребенок и женский голос причитал:
- Хильда... Хильда...
Руднев шагнул по коридору. Его опередил Карпенко. Прикрывая собой комиссара, отталкивая его плечом, он побежал к двери. Распахнул обе половинки и, держа гранату в руках, вскочил в палату и остановился, оглушенный визгом и криком.
Заглядывая через головы комиссара и Карпенки, мы увидели: вдоль стен стояли, лежали женщины. Посреди палаты на полу сидела бледная рыжеволосая немка. Она держала на руках надрывно орущего ребенка. Гришка-циркач свистнул удивленно.
- Последний номер программы. Родилка...
Руднев вышел вперед.
Карпенко опустил руку с гранатой, сунул ее в карман. Он только что с боем прошел три километра по грязи и мокрой ржи, пробирался под забором, сквозь колючую проволоку. Одежда висела клочьями. Немки стояли, прижавшись к стенам. Одна, с огромным животом, вдруг вскочила на кровати и, забившись в угол, громко, истерически кричала что-то по-немецки. Другая, очевидно из фольксдейчей, закричала по-русски:
- Штреляйт! Штреляйт скорее!
Руднев глядел спокойно, уверенный в своих людях.
Я слышал сквозь шум крови в ушах его слова:
- Не надо кричать. Не надо. Мы уходим. Слышите, мы уходим...
Карпенко стоял прислонившись к дверному косяку со взведенным автоматом. Плечи его мелко дрожали.
Я вспомнил: "Кто такой Карпенко? Человек, пошедший в тюрьму за товарища только потому, что у того, другого, была семья на руках". Вспомнилось и другое. В третьей роте была медсестра Наталка. Перед рейдом Наталку отправили на Большую землю. Она должна была родить Федору сына. Вспомнилось, как, проводив жену на аэродром, Карпенко, смахнув непрошеную слезу, сказал мне:
- Вы думаете, почему я такой? Ведь я без батьки рос. Вот жду сына и боюсь. Был у меня отчим. Так уж лучше не знать такой жизни. Боюсь, как бы и моему сыну без отца не расти.
- Мы уходим, слышите? - продолжал Руднев. - Если есть у вас хоть капля, одна капля совести... Когда у вас родятся дети, когда они вырастут и смогут понять эти слова: совесть и великодушие, - скажите им, что своей жизнью они обязаны советским воинам. Слышите? Скажите им это.
Карпенко, выйдя на веранду, остановился на лестнице и снял шапку. Руднев, подойдя сзади, шутя провел рукой по его непокорной шевелюре.
- Пошли, Федя!
Я вышел на улицу последним.
У ворот с чугунными львами уже строилась третья рота.
- Становись! - скомандовал Карпенко. - За мной.
Как всегда, он зашагал впереди роты, положив руки на черную сталь автомата.
По городу сновали обозники, возглавляемые Павловским. Они везли со склада сахар, консервы и всякую другую снедь. Уже высыпали на улицу мальчишки. Дымился и чадил винный погреб. Третья рота вышла из города. Кончились тротуары и мостовая. Карпенко поручил Грише Дорофееву вести роту. Сам приотстал, пошел рядом с комиссаром. Они долго шли молча. Как бы продолжая начатый разговор, комиссар задумчиво сказал:
- Не для них же, не для них мы делаем это!
Федор благодарно взглянул на Руднева.
- Понимаю, Семен Васильевич! Для себя!
Комиссар продолжал:
- Каждому солдату приходится убивать. Но советский солдат не убийца.
От роты по одному отставали бойцы - кто скрутить цигарку, кто подтянуть голенище, перемотать портянку. Они пристраивались позади, чутко прислушиваясь к тому, о чем говорил их командир с комиссаром.
И я вспомнил наш разговор с комиссаром в начале рейда насчет солдатского азарта.
Как хорошо, что среди нас есть люди, способные ему не поддаваться и владеть рассудком и волей даже в напряженные минуты боя.
20
Среди убитых ротой Карпенко фашистов был труп коменданта щуцполиции города Тернополя. Его документы, а также солдатские книжки других фашистов, дополненные показаниями пленных, открыли перед нами картину происшедшего. Узнав о подрыве железнодорожного моста партизанами, комендант Тернополя по тревоге поднял гарнизон.
Погоня, пожалуй, и перехватила бы наш батальон на марше, но грязь, препятствовавшая до этого, теперь была нам полезна. Машины буксовали, и автоколонна немцев не успела перерезать путь четвертому батальону. Но все же комендант Тернополя догнал батальон Подоляко почти у Скалата. Перестрелку между ними мы и слыхали около полудня.
Заметив, что партизаны скрылись в роще и что их не особенно много, ретивый комендант решил обойти лесок и внезапно ударить с другой стороны. Он вернулся в Скалат, поднял весь гарнизон и двинулся на лес как раз с той стороны, где заставу держал Карпенко. Дальнейшие события развивались совсем не так, как ожидали фашисты. Да и не по нашему плану.
Не напорись тернопольский комендант на третью роту, мы и не думали бы трогать городишко. Увлекшийся контратакой Карпенко захватил Скалат. Третья рота вернулась лишь перед заходом солнца.
Павловский умолял командира и комиссара задержаться хотя бы на час. Он захватил несколько грузовиков, на которых приехали немцы из Тернополя, нагрузил их сахаром, мукой, мануфактурой и гнал это добро в лес. Хозяйственное сердце старика трепетало при мысли, что все это ускользнет из его рук. Но продовольственные и вещевые склады Скалата были велики, и даже при мертвой хватке Павловского использовать их для отряда полностью мы не смогли бы. Пришлось помпохозу раздать большую часть добычи населению. Вначале брали неохотно, опасаясь, по-видимому, расправы немцев. Но лишь сгустились сумерки, все, что было в немецких складах, жители вмиг растащили по домам.
- Народ, як море, все снесет, - мрачно и завистливо заметил Павловский по этому поводу.
- А тоби що, жалко? - спросил Ковпак.
- А то как же? - удивился тот. - Когда еще так повезет? Конешно, жалко. Остались бы до ранку, я бы все чисто вывез... и сахар... и...
- Иди ты к черту со своим сахаром! Базыма, давай команду! Трогаем... Не лезь ко мне зараз со своей горилкой... Я шо сказал - не лезь!..
И голубая литровка хряснула о пень, отозвавшись по лесу жалобным звоном и тихим смешком связных. Хлопцы любили втихомолку посмеяться над интендантскими "трагедиями" Павловского.
Но Скалат остался в нашей памяти благодаря еще одной случайности.
Каким-то чудом к лету сорок третьего года там уцелело еврейское гетто. Вернее говоря, остатки его. За колючей проволокой жили евреи-ремесленники: портные, сапожники, шорники. Немцы отсрочили им смерть. Они держали этих людей на голодном пайке, они заставляли их с утра до ночи работать на себя. Свыше трехсот человек, в том числе женщин, детей, стариков, выпустили из гетто на свободу бойцы Карпенко.
Следом за третьей ротой приплелась к нам в лес большая толпа оборванных, изможденных людей.
Появление их в лагере поставило нас в тупик. Мы прекрасно понимали, что если они останутся в городе, то на следующий же день фашисты перебьют их всех. Но брать этих несчастных с собой тоже не было возможности. Мы ведь были военной единицей, совершающей сложный рейд. Сможет ли выдержать трудности похода толпа слабосильных стариков, истощенных женщин? Марш - это ведь еще самое малое испытание. Но другого выхода не было.
Ковпак приказал Павловскому выделить из обоза несколько телег для слабосильных, а здоровым маршировать за колонной.
- Шо робыть з ними дальше, подумаем за ночь.
Эту новую заботу командир и комиссар оставили до следующей стоянки.
Колонна тронулась. За ней следом брели скалатские евреи. Мы спешили. Надо было к утру зацепиться за лес. Он узкой зеленой полоской тянулся с севера на юг вдоль берегов Збруча.
Перед рассветом я задержался с разведкой. Мы догоняли колонну на трофейном "оппеле". Он часто буксовал. Пришлось изменить маршрут и выскочить на шоссе, чтобы по нему вырваться вперед и наверстать потерянное время. "Оппель" поддал газу. Колеса машины скользили по новому, построенному при Советской власти шоссе. Ритмичная, без толчков, езда навевала сон. Небо все больше светлело. С запада ползли по небу длинные бороды туч; по обочинам дороги, надвинув лохматые шапки до бровей, крепко дремали копны жита, а тяжелые от прошедшего дождя стены пшеницы задумчиво стояли по сторонам. Толпами подбегали к дороге сады и, поклонившись нам своими темно-зелеными головами, стремглав шарахались прочь, вслед за стаями воронья.
- Светло. Надо сматываться подальше от шоссейки! - наклонившись из кузова ко мне в кабину, крикнул комвзвода Черемушкин.
