— Когда? — спросила я. — Когда все изменилось? Когда ты понял, что можешь продолжать жить… даже со всем этим чувством вины?
— Точно не знаю. — Если вопрос и удивил его, он не подал вида. Его взгляд был прикован ко мне, но на самом деле он не смотрел на меня. Он обдумывал мой вопрос. — Понемногу, знаешь ли. Когда Лисса и Эйб заговорили со мной о том, чтобы вызволить тебя из тюрьмы, я согласился просто потому, что она попросила. Однако чем больше я думал об этом, тем острее ощущал, что в моем согласии было и что-то личное. Мысль о том, что ты заперта в камере, отрезана от мира, была невыносима. Это ведь несправедливо и неправильно. Никто не должен жить так. А потом до меня дошло, что именно это я и делаю — только по собственному выбору. Отрезаю себя от мира чувством вины и самобичевания. Мне подарен второй шанс жить, а я отказываюсь от него.
В голове у меня по-прежнему царила неразбериха, взрывоопасная смесь гнева и печали, но, внимая его исповеди, я почти отрешилась от своих переживаний. Услышать, как он изливает свое сердце… Это была редчайшая возможность!
— Я уже рассказывал тебе об этом. О том, что поставил перед собой цель — научиться ценить мелочи жизни. И чем дольше продолжалось наше путешествие, тем отчетливее становились воспоминания о том, кто я такой. Не просто боец. Сражаться легко. Имеет значение — за что мы сражаемся, и той ночью в проулке с Донованом… — Он содрогнулся. — Это был момент, когда я мог превратиться в человека, сражающегося просто ради бессмысленного убийства, — но ты помогла мне отойти от этой черты, Роза. Это был поворотный пункт. Ты спасла меня… как перед тем спасла Лисса. Я понял — чтобы избавиться от своего стригойского прошлого, я должен стать тем, кем они не являются. Должен принять то, что они отвергают: красоту, любовь, честь.
Я как бы раздвоилась. Одна «я» очень радовалась. Слышать, как он говорит все это… понимать, что он сражается со своими демонами и близок к победе… В общем, я чуть не расплакалась от счастья. Именно этого я так долго желала ему! Одновременно его слова напомнили мне о том, как низко пала я сама. Печаль и жалость к себе снова взяли надо мной верх.
— Тогда ты должен меня понимать, — с горечью произнесла я. — Ты только что сказал: честь, вот что имеет значение. Согласна. Но я потеряла свою. Потеряла на той парковке, где убила невинного человека.
— А я убивал их сотнями, — ответил он. — И гораздо менее невинных, чем Виктор Дашков.
— Но есть же разница! Ты ничего не мог с собой поделать, — опять взорвалась я. — Почему ты снова и снова твердишь одно и то же?
— Потому что ты не въезжаешь! Ты тоже ничего не могла с собой поделать! — Его терпение дало трещину. — Испытывай чувство вины. Печалься из-за того, что случилось. Но двигайся вперед. Не позволяй этим чувствам уничтожить себя. Прости себя.
Я вскочила, и это движение застало его врасплох. Наклонилась, чуть не касаясь его лица.
— Простить себя? И ты хочешь этого? Именно ты, из всех людей?
Казалось, ему трудно говорить; возможно, это было как-то связано с моей близостью. Он просто кивнул.
— Тогда ответь мне. Ты говоришь, что оставил позади чувство вины, решил получать удовольствие от жизни и все такое. Я понимаю это. Но неужели ты и впрямь простил себя, в сердце своем? Я говорила, что давным-давно простила тебя за все, что было в Сибири. А ты сделал это?
— Я просто сказал…
— Нет, это не одно и то же. Ты советуешь мне простить себя и двигаться вперед, но сам этого не сделал. Ты лицемеришь, товарищ. Мы оба либо виновны, либо нет. Выбирай.
Он тоже поднялся, глядя на меня с высоты своего роста.
— Все не так просто.
Я с вызывающим видом скрестила на груди руки.
— Все именно так просто. Мы с тобой одинаковые. Даже Соня это подтверждает. Мы всегда были одинаковые и сейчас ведем себя одинаково тупо. Предъявляем к себе более высокие требования, чем все остальные.
Дмитрий нахмурился.
— Я… Соня? При чем тут Соня?
— Она говорит, у нас очень похожие ауры, которые сияют, когда мы рядом. Она говорит, это означает, что ты по-прежнему любишь меня, и мы по-прежнему созвучны, и… — Я вздохнула и отвернулась. — Ну, не знаю. Не следовало говорить об этом. Нельзя так уж доверять всем этим рассуждениям об ауре, исходящим от полубезумного пользователя магии духа.
Я отошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу, стараясь решить, что делать.
«Прости себя».
Могу ли я? Передо мной раскинулся небольшой городок, названия его я не знала. Внизу ехали машины, шли люди, живущие своей маленькой жизнью. Образ распростертого на асфальте Виктора наверняка долго-долго будет преследовать меня. Я совершила ужасный поступок, даже если намерения у меня были добрые, но все правы: я не была самой собой. Однако разве это может изменить то, что произошло? Разве это может вернуть Виктора к жизни? Конечно нет. И я не знала, сумею ли оставить позади то, что натворила, избавиться от осаждающих меня кровавых образов. Я просто знала, что должна жить дальше.
— Если я допущу, чтобы случившееся остановило меня, — пробормотала я, — тогда зло восторжествует. Я принесу гораздо больше пользы, если выживу и буду продолжать сражаться и защищать.
— Что ты сказала? — спросил Дмитрий.
— Я говорю, что… прощаю себя. Это не значит, что все мгновенно наладится, но это начало. — Я провела пальцем по тонкой трещине на поверхности стекла. — Кто знает? Может, этот взрыв на парковке позволил мне избавиться от некоторой доли тьмы, которую Соня видит в моей ауре. При всем моем скептическом отношении должна признать, что в ее словах есть смысл. Она оказалась права, говоря, что я в критическом состоянии, что для взрыва достаточно крошечной искры.
— Она права и еще в отношении кое-чего, — после долгой паузы сказал Дмитрий.
Я стояла спиной к нему, но странные нотки в его голосе заставили меня повернуться.
— И что это? — спросила я.
— Я по-прежнему люблю тебя.
Всего несколько слов, но их оказалось достаточно, чтобы вселенная изменилась.
Время остановилось. Мир сузился до его глаз, его голоса. Это неправда, этого не может быть. Это, наверное, сон, навеянный духом. Я с трудом удержалась от того, чтобы закрыть глаза и проверить, проснусь ли несколько мгновений спустя. Нет. Это был не сон. Это происходило на самом деле. Это была сама жизнь.
— С… каких пор? — наконец пролепетала я.
— С… Всегда. Я отрицал это после трансформации. В моем сердце не было места ни для чего, кроме чувства вины, и в особенности в отношении тебя. Поэтому я и отталкивал тебя, возводил между нами стену, за которой ты оставалась бы в безопасности. Какое-то время это срабатывало — пока в конце концов сердце не начало воспринимать и другие эмоции. И тогда все вернулось. Все мои чувства к тебе. Они никогда и не уходили, просто затаились в глубине, дожидаясь, пока я созрею для них. И снова… тот проулок стал поворотным пунктом. Я смотрел на тебя, видел твою доброту, твою надежду, твою веру — все то, что делает тебя прекрасной, такой невероятно прекрасной.
