Батюшка остановился на одной из лестничных площадок, возвышаясь над этим залом, словно был на кафедре, и тогда князь оглянулся к нему, кивнул:
– Батюшка, – позвал он негромко.
– Отче наш, иже еси на Небеси, на святится имя Твое, да пребудет царствие Твое… – Начал он читать на старой, торжественной рукве, и голос его звучал почти спокойно, несмотря на всю напряженность положения, в котором все оказались.
И тогда герцогиня отпрянула, глаза ее расширились, лицо исказилось, будто бы в нее плеснули дымом благовонной миры из кадила, будто бы ее поставили перед иконой Всех Святых, по легендам и преданиям, самым действенным Образом для изгнания нечистой магии, или вообще, изгоняющим всякую нечистоту из человека… Вот только, в данном случае, – из человека ли?..
А батюшка все так же негромко, обычным своим голосом, почти не поднимая тона, будто только для себя самого, начал уже другую молитву, и это была такая молитва, какой князь никогда прежде не слышал, потому что она была предназаначена – он догадался об этом почти сразу – для изгнания бесов, для изгнания страхов, для изгнания всего, что в ней и не называлось даже, потому что все же это была молитва, обращение к Небесному, а не к низкому или хотя бы просто к человеческому, которое всегда и изначально грешно, со времен падения нашего Первопредка и до конца времен, когда Господь явится вторым Пришествием, и защитит нас, наконец, от всяческих пагуб.
Князь Диодор стоял и был готов, как ему казалось, к любой неожиданности, но то, что произошло, все же застало его врасплох. Потому что лик герцогини Кеберской и ее фигура неуловимо, но все же заметно, вдруг… изменились, перетекли во что-то другое, ранее ей не свойственное. Или во что-то, что было в ней, но оставалось прежде незаметно, невидимо глазом обычного человека, даже такого человека, каким был князь.
Теперь это было лицо совсем незнакомой девушки, тонкой, красивой, чем-то похожей на принцессу ди'Парс, лишь чуть более грубоватой… Или более сильной, уверенной в себе, более яркой какой-то нездешней даже красотой, может быть, южной, с полными губами, черными, как смоль, волосами и горящими глазами, полными… Да, князь не обманывал себя, в глазах этой новой девицы читалась дьявольская гордость, презрение ко всему, что ее окружало или могло окружать, чуть ли не презрение ко всему миру разом, и при том в них была еще… мука, какая-то нездешняя, нечеловеческая боль от чего-то невообразимого…
Вдруг глаза ее сделались иными, это было страшно, чудовищно, хотя – и князь отдавал себе отчет, что позже ему придется в этом покаяться, – при все при том и необыкновенно притягательно, как бывает притягательным нечто редкостное и невиданное прежде… Это были глаза мужчины, умного, пожилого, опытного, спокойного, во всем привыкшего к успеху, к уважению окружающих.
Тогда и лицо герцогини стало меняться под стать этим глазам, это было лицо такого же пожилого и умудренного мужчины, и вся голова ее стала иной, даже прическа вдруг сделалась иной, будто бы магии превращения было тесно только в этом теле, а она захватывала и более обширное пространство вокруг.
Даже тело в верхней части стало меняться, сквозь колеблющиеся, будто отражение в неспокойной воде, волны, исходящие от герцогини. Внезапно проявился кафтан, твердая посадка мужской головы на развернутых плечах, затем появились усы, могущие быть гордостью любого гвардейского поручика или сержанта… И снова все стало меняться, все, что князь Диодор видел перед собой, колебалось, уплывало или наоборот, всплывало откуда-то из таких глубин, о которых и думать было запрещено… А спустя несколько мгновений перед князем стоял уже король Фалемот, вернее, его изображение таким, каким он мог быть на парадном портрете, едва ли не в кирасе, высоко охватывающей горло, защищающей его грудь, прикрывающей его плечи и предплечья латными пластинами…
А потом все снова изменилось, и князь опять не заметил как и когда это произошло, но перед ним, растерянная и страшная во всем своем уже вовсе нечеловеческом, безобразном виде снова стояла герцогиня. Только теперь она была сломлена, и руки ее беспомощно упали вдоль тела, вот только теперь это были руки очень усталой, побежденной врагини, которыми она даже не пробовала защититься от пристального взгляда, какой князь не сводил с нее.
И тогда сзади раздались твердые, едва ли не успокаивающие шаги. Князь обернулся на миг. Это был король Фалемот, он спускался по ступеням, и были в его бледном, как полотно, лице почти те же боль и растерянность, что и в лице герцогини. Он миновал князя, который не решился помешать ему, и подошел к герцогине. Она подняла голову, убрала мешающие ей теперь волосы.
Король протянул руку, и взял нетвердыми, дрожащими пальцами что-то у нее, и лишь тогда князь заметил, что это была та записка, которую он с помощью князя-посла Притуна и мажордома из Венсена Жана тет Су, просил передать Кеберской. Король развернул ее, прочитал, повернулся к князю.
– Не понимаю, что это? – спросил он глуховато.
– Это обрывок из каких-то писем, как я думал, из бумаг, что находились у епископа Норминуса тет Сен-Робера, государь.
– «Многое открылось, они придут, едва закончится…» – прочитал король вслух. – И это все… Я не понимаю, князь.
Князь все же попробовал стоять прямо, хотя у него отчего-то заболела голова, и еще жутким напряжением в комок боли свернулся желудок, может быть, после перенесенного напряжения. В общем, если бы не король, и если бы ему не требовалось объяснять свои действия, он бы, охотнее всего, просто лег бы где-нибудь на диванчик или хотя бы в глубокое мягкое кресло, в изготовлении которых парские ремесленники были непревзойденными мастерами.
– Среди бумаг, государь, которые, как я уже сказал, сыскались у епископа Норминуса, были и бумаги, изъятые во время тамошнего следствия у старого графа тет Нестелека д`Атума, отца и герцогини, и обоих твоих офицеров гвардии братьев графов Атумских.
– Я знаю их, – сдержанно кивнул король.
– Я полагал, что запись эта сделана рукой старшего из братьев, графа Абитура д`Атума. Это было необходимо учесть на тот случай, если герцогиня хорошо знает его почерк. И я вырвал именно эти слова из бумаги, чтобы она подумала, будто бы будет арестована за известное тебе воровство… – Он оглянулся, за балюстрадой, ограничивающей площадки лестницы стояли чуть не все приглашенные на бал гости, многие нависали над вестибюлем едва ли не с риском для жизни, но никто и не думал сделать шаг назад, отступить в зал, из которого по-прежнему приглушенно долетала какая-то неровная музыка. И князь решил говорить не слишком уж подробно. – Будто бы будет арестована сразу после бала.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
