Эту точку зрения поддерживает и редактор относительно недавнего сборника «Р. Д.Лэйнг: современные перспективы» Салман Рашид, отмечая, что фундаментальный вклад Лэйнга состоял в том, чтобы показать, что проявления психоза могут быть поняты в микросоциальном контексте. Однако понять, подчеркивает он, здесь не означает установить причинную связь: «Показать, что психотические симптомы могут иметь смысл в пределах сложной констелляции семейной динамики, не означает, что они были детерминированы специфическими или неспецифическими межличностными трансакциями, образующими семейную сеть»[496].
Этот герменевтический контекст творчества Лэйнга важно акцентировать. Лори Резнек, жестко критикуя подход Лэйнга, указывает на один немаловажный факт:
Лэйнг утверждает, что так называемые симптомы шизофрении, к примеру, такие как разорванность речи, не являются симптомами болезни, а, напротив, мотивированы определенными причинами[497].
По мнению Резнека, такая логика несостоятельна. Если отвлечься от того, что Резнек путает причинное объяснение и понимающее истолкование, его высказывание приводит к интересным выводам.
По сути, Лэйнг не просто отрицает патологический характер тех трансформаций, которые происходят, он изменяет ракурс: актуализирует понятные связи, заменяя причинное объяснение пониманием. Продолжая линию экзистенциально-феноменологических психиатров, Лэйнг начиная уже со своей первой работы поднимает вопрос об адекватном для исследования психически больного методе. И этим методом для Лэйнга становится понимание. Сначала, в «Разделенном Я» он выстраивает, если можно так сказать, экзистенциальные связи, реализуя экзистенциально-феноменологический метод и включая так называемые симптомы болезни в контекст существования человека. Затем, начиная с 1962 г., Лэйнг начинает говорить о социальной феноменологии и исследует социальный контекст шизофрении. Он подчеркивает, что шизофрения является не патологическим процессом, а способом выхода человека из непреодолимой семейной ситуации. Таким образом, теперь поведение и опыт человека становятся понятными в рамках социального окружения. Лэйнг меняет ракурс рассмотрения, избирая не клинический, медицинский, «отыскивающий причины» взгляд, а понимающую интуицию философа. Такую переориентацию с клинического на философское он проделывает не раз.
Однако Лэйнг не был похож на других экзистенциально-феноменологических психиатров. Карл Ясперс, который впервые в психиатрии настоятельно заговорил о необходимости понимания психически больных, был человеком исключительно рациональным, и его понимание должно было окончательно рационализировать безумие. Ясперс не был непосредственным, он никогда не вставал с больными на один уровень. То же можно сказать и о Людвиге Бинсвангере, Эжене Минковски, Викторе Эмиле фон Гебзаттеле. Роскошные частные психиатрические санатории Бинсвангера и Гебзаттеля придавали их директорам величие и статность. Эти фигуры предшественников Лэйнга – экзистенциально-феноменологических психиатров – были еще фигурами XIX в., где психиатр – это, практически, властитель мира. Лэйнг был другим, психиатром другого поколения. Для больных он был рубахой-парнем, своим в доску. Он действительно разговаривал с ними, проводил с ними время: не по обязанности, не с исследовательскими целями, а потому, что ему было это интересно. Отбросив двуличие психиатрии, он максимально сократил дистанцию между собой и своими пациентами. Все знакомые Лэйнга отмечали тот факт, что ему очень нравилась компания безумцев и что он чувствовал себя с ними совершенно свободно. Его неистовый интерес к опыту психически больных граничил с завистью, ведь ему так хотелось это понять, понять на уровне ощущений. Стивен Ганс говорит:
Самое мощное содействие, источник его вдохновения, то, о чем он писал, и то, откуда он это черпал, – все это уходило своими корнями в то время, которое он провел, слушая сумасшедших. До Ронни немногие психиатры, если таковые вообще были, так напряженно вслушивались в безумие. Были, конечно, Фрейд, Юнг, Фромм-Райхман и Розен, которые, в каком-то роде, пытались расшифровать речь безумцев, но Ронни «зависал» с безумцами. Прежде всего он был парнем, наладившим с теми, кого считают безумцами, своеобразные дружеские отношения; он создавал совместное с «безумцами» пространство, которое никто прежде не открывал. Он был очень пластичным и умел подыгрывать, поэтому мог подражать и входить в настроение, мысли, язык и мир других людей, включая и тех, кого называли «сумасшедшими». И он мог вернуться и (более или менее ясно) рассказать, на что это похоже – быть «безумным». Это приносило «безумным» людям громадное утешение. Кто-то услышал их. Они не были одиноки. Безумие не было неразумием, полной бессмыслицей, тотальным разрывом между нормальным и ненормальным. Ронни показал, что мы вместе. Не существует непреодолимой пропасти между здравомыслием и безумием, скорее, они связаны. Безумные люди чувствовали, что «этот парень на самом деле понимает, что я переживаю»[498].
Такой интерес к психически больным, к их опыту вполне органично вписывался в экзистенциально-феноменологическую традицию. Обращенность экзистенциализма к конкретному человеку с его жизненной ситуацией и его проблемами, а также методологическая строгость феноменологии требовали от Лэйнга поворота к самому больному с его опытом и его миром. В своей практической работе он умел растворяться в собеседнике, вживаясь в его мир и опыт. Такое же эмпатическое проникновение он демонстрировал и в своих теоретических работах.
Во всех книгах и раннего, и позднего Лэйнга мы встречаем истории страдающих людей. Начиная уже с первой книги, с «Разделенного Я», каждая его теория опирается и подкрепляется рассказом из жизни одного или нескольких его пациентов. Это вполне экзистенциалистское и феноменологическое внимание к жизни конкретного человека способствовало тому, что книги Лэйнга читались не как научные труды, а в чем-то как интеллектуальные романы. Живая непосредственная история была обязательным элементом драмы его книг, и эта история, и характер ее изложения всегда соответствовали тому, что Лэйнг пытался донести до читателя.
К тому же истории Лэйнга – это в основном диалоги. И даже в «Разделенном Я», где он еще не обращается к диалогической форме и межличностной коммуникации, мы видим явный семейный контекст. Начиная с «Я и Другие» эти истории – всегда беседы, диалоги, и очень редко монологи. Лэйнг считал, что непосредственность беседы невозможно теоретизировать, поэтому важно и нужно представить ее в первозданном виде. Именно в хитросплетениях вопросов и ответов становятся видны мистификация, двойное послание и другие механизмы семейного принуждения. В примерах Лэйнга поэтому нужно читать между строк, это междустрочие он и старается сохранить и вывести на первый план.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
