Как теоретик-гуманитарий и критик Лэйнг не был четок и систематичен, именно поэтому его идеи очень трудно описать по отношению к какой-либо конкретной науке, дисциплине или области знания. Он вроде бы философ, вроде бы теоретик культуры, вроде социальный критик, а скорее – и тот, и другой, и третий одновременно.
Следуя феноменологическому девизу «Назад к вещам!», Лэйнг критиковал и всегда старался избежать всякого систематического теоретизирования. Он обращался к тем сферам человеческой деятельности и бытия, которые с трудом можно сколь-либо внятно описать, которые всегда ускользают от артикуляции. Он говорил о переживании психически больного, об опыте рождающегося ребенка, о выходе за пределы своего сознания и психоделическом опыте, т. е. о тех человеческих феноменах, которые в пределах самого человека с трудом поддаются рефлексии. Пытаясь оставаться к ним как можно ближе, он предпочитал не выстраивать теоретические системы, а описывать переживаемое, разделяя таким образом описательную стратегию. Простой язык, множество примеров, максимум критики и минимум теории – это помогало ему оставаться на уровне обыденного опыта, не погружаясь в дебри теоретических хитросплетений.
Лэйнг был, если можно так сказать, философом ницшеанского типа – человеком, философия которого выражалась в его образе жизни, в его деятельности, в его идеях, который нес определенное мировоззрение, но не разрабатывал это мировоззрение с листом бумаги в руках, при том, что постоянно писал. Не зря он всегда восхищался Кьеркегором и Ницше. Его привлекало целостное экзистирование, философия как модус бытия, мировоззрение как существование, а не возможность разработки мировоззренческой, философской, метафизической системы.
Отчасти благодаря этой «жизни философа», благодаря намеренному избеганию систематичности идеи Лэйнга обладали большим потенциалом. Возможно, в неспециализированности теории Лэйнга, в ее маргинальности по отношению ко всем предметным областям и укоренен секрет его популярности. Каждый может найти в его идеях что-то для себя. Скотт Ботл отмечает:
Лэйнг не был систематическим мыслителем. Будучи одной из самых спорных фигур психологии и психиатрии и в результатах своей деятельности и несмотря на них, он до сих пор остается весьма сложным для понимания теоретиком. Лэйнг предпочитал расширять область исследования, а не работать над одной определенной идеей, приводя к ее логическому заключению и совершенствуя. <…> Даже если сосредоточиться на его интеллектуальном развитии и карьере как психиатра и теоретика, всякий, кто попытается сформулировать хоть какую-то законченную философскую антропологию или теорию психического здоровья, заболевания и терапии, окажется в затруднении. <…> Хотя некоторые и жалуются на противоречивость и недостаток согласованности в системе Лэйнга, я считаю, что в этом и состоит его сила[510].
Если говорить на языке строгой науки, прогностический потенциал идей Лэйнга был чрезвычайно широк. Никто из его предшественников-психиатров не предлагал такие универсальные для множества идеи, концепты и теории. Лэйнга же можно было вспомнить по всякому поводу, и до сих пор ссылки на его идеи и проекты встречаются в совершенно разнообразной литературе.
Лэйнг многое сказал для теоретиков культуры, продолжив в радикальной форме дискуссии по вопросу о статусе психического заболевания, о механизмах культурации и исключения, принятия культурных норм и отвержения культурной маргинальности. Он вплел вопрос о психическом заболевании в широкий историко-культурный контекст, подняв проблему здоровья и нездоровья современной эпохи. В предисловии к сборнику статей «Лэйнг и антипсихиатрия» Роберт Бойере пишет:
…Надо думать, известность Лэйнга была известностью культурного критика, нового образа психиатра – пророка, поскольку в своих недавних работах он стремится совместить исследование тяжелых расстройств психики с общей атакой оснований западной цивилизации. Это проект, который привлек внимание широких масс философов, социологов, литераторов, религиоведов – всех тех, кто интересуется историей идей и измерениями современной культуры, вызвав недовольство коллег Лэйнга по психиатрии[511].
И именно как теоретик культуры он выражал свою эпоху, сам став для нее фигурой культуры.
Во многом он был философом. Вслед за другими философствующими психиатрами он поставил важные вопросы об онтологическом статусе патологического опыта, о процедурах и границах понимания, об основаниях человеческого существования, о путях и механизмах вхождения человека в общество и причинах его отторжения и исключения. При этом отправным моментом, первичным философским интересом для него всегда оставался опыт психически больного человека. «Если Лэйнг был гениален, – пишет Клэнси Сигал, – то гениальность эта состояла в той настойчивости, с которой, вопреки традиционному медицинскому знанию, он доказывал, что шизофрения – это не болезнь, а опыт»[512]. По сути, об этом факте англоязычный мир узнал именно от Лэйнга.
Однако Лэйнг не остановился на обычной феноменологии этого опыта. Он не просто описывал основания патологического переживания и мира, глубинные основания бытия человека с патологическим опытом. Благодаря апелляции к феноменологии и экзистенциализму, благодаря продолжению традиции экзистенциально-феноменологической психиатрии и ее сочетанию с марксизмом Лэйнг политизировал патологический опыт. И внимание к опыту, и его политизация прочно закрепились в умах его современников. Этот взгляд стал теперь обязательной оговоркой при исследовании психических заболеваний.
Если экзистенциально-феноменологическая психиатрия говорила о том, что психическое заболевание – это специфическое, непохожее на наше существование, то Лэйнг поднял вопрос о социальном, культурном статусе этого существования и опыта, он вновь вернул патологический опыт миру, по сути, возложив на него ответственность за эти «чудные» трансформации. Для него оказалось недостаточным сказать, что больной не похож на других, он подчеркивал, что больной таков, поскольку такова наша культура, наше общество, наша семья. Лэйнг, привлекая для нужд психиатрии идеи Сартра, включил само психическое заболевание не в онтологию бытия, в абстрактную онтологию мироздания, а в онтологию общества, общества, в котором мы живем, и частью которого каждый из нас является.
Благодаря обращению к Сартру, Лэйнг совершил своеобразный переход к практике, практике в теории. Безумец с другим своеобразным и специфическим бытием во многом так и продолжал оставаться чужаком, только теперь чудаком не природы, а бытия. Для Лэйнга безумец всегда был частью социальной системы, такой специфической данности социальной онтологии, опыт которого был конституирован не бытием, бытием как таковым, независимым от меня или от него, а практикой социальной реальности, – тем, что мы делаем и как мы мыслим, будучи социальными существами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
