скуластое, обветренное лицо Бегичева, принесшего с собой целый ворох-юношеских воспоминаний.
Память вернула Колчака к началу века, когда он, юный лейтенант русского флота, мечтал стать полярным путешественником. В девятисотом году полярный исследователь барон Толль собрался искать загадочную землю Санникова, затерянную якобы в Ледовитом океане, и предложил лейтенанту Колчаку участвовать в экспедиции на его шхуне «Заря».
Плавание было опасным и трудным. У полуострова Таймыр «Заря» зазимовала. Вторую зимовку провели на Новосибирских островах. Весной девятьсот второго года Толль решил с тремя спутниками по льдам направиться к загадочной земле Санникова. «Заре» же он приказал пробиваться кострову Беннетта, где и ожидать его. Если он не придет на место встречи, «Заря» должна вернуться в Россию.
Толль на острове Беннетта не появился, «Заря» возвратилась в Петербург. Русская академия наук взволновалась за судьбу Толля и его спутников. Создавались всевозможные планы их поисков. Колчак предложил свой план. Он советовал искать Толля с Новосибирских островов, поочередно осматривая весь
этот район океана. Поиски должны закончиться на земле Беннетта.
Академия одобрила план Колчака, и он выехал в Якутск, где его ждал Никифор Бегичев с собачьими упряжками, провиантом, теплой одеждой...
— Давненько мы не видались, Никеша,— возбужденно сказал адмирал. — Лет пятнадцать, пожалуй?
— Семнадцать,— поправил Бегичев, исподтишка разглядывая роскошный кабинет. «Высоко взлетел Сашка Колчак, теперь его за волосы не ухватишь»,— простодушно подумал он,
Колчак словно угадал его мысль.
— Помнишь, Никифор, наши приключения на острове Беннетта?
— Как сейчас помню, — кивнул головой Бегичев. — Я шел передом, увидел трещину, перепрыгнул. А ты неловко разбежался — и под воду. Поспел я ухватить за воротник тебя, вытащил, а лед опять подломился. Ты вновь под воду — и уже захлебываешься. Я тебя за волосы выволок, чуть тепленького, перенес на песчаную косу. Свою кухлянку на тебя, трубку раскурил, в рот тебе сунул. Оклемался ты, я тебя маленько погонял по косе. Побегали, угрелись, ожили мы...
— До смерти этого не забуду,— отозвался адмирал, выслушав рассказ Бегичева. — Тяжелое было время, но счастливое.— Он почувствовал неожиданную зависть к зверолову и горькое сожаление об утраченном.
После долгих мытарств они добрались до земли Беннетта, осмотрели ее безрадостные берега. Наткнулись на гурий с запрятанной запиской: барон Толль писал, в каком месте схоронил документы и собранные коллекции.
Они нашли и это место.
Из предсмертного письма Толля узнали они о полярной трагедии. У путешественников кончилась провизия, охота и рыбная ловля оказались бесплодными. Страшась голода, они отправились к берегам Сибири — в полярную ночь, при пятидесятиградусных морозах, через ледяные торосы.
Пурга замела навсегда путь Толля и его спутников.
Колчак и Бегичев напрасно искали следы их, и лишь поздней осенью они вернулись в Якутск...
Долгушин вкатил столик, заставленный винами и закусками. Серебряный кофейник дышал ароматом бразильского кофе, вер-ненские яблоки — горным воздухом Тянь-Шаня. Адмирал угощал Бегичева французским коньяком, предлагал гаванские сигары.
Бегичев ел, пил, курил, но тревога не покидала его. Он ехал в Омск с низовий Енисея по чрезвычайному делу, не думая, не гадая, что нынешний правитель Сибири — его давний знакомец. «Как теперь вести себя с ним? По-прежнему если — обидеться может. Сухо, по-деловому,— я не могу так». Бегичев был
человеком открытой души, не умел хитрить и выгадывать. Суровая жизнь полярного зверолова научила его сердечности, отзывчивости, он так и смотрел на всех людей.
— Что ты делаешь в Дудинке? Почему не хочешь в теплые края? — спросил адмирал.
— Обвык на севере, краше края не знаю. Женился ведь я, семья в Дудинке. Живу скудно, но на хлеб промышляю. Песца бью, лисицу серебристую, белого медведя.
— Нуждаешься в чем? — спросил Колчак, испытывая удовольствие от желания помочь Бегичеву.
— Порох, дробь, чай, мука,— стал перечислять зверолов.— Сам понимаешь: север, тундра — взять негде.
— Я прикажу, ты получишь все.
— А мне ведь много надо,— опять простодушно улыбнулся Бегичев.
— У меня есть все.
Бегичев сбивчиво, с болью заговорил:
— Инородцы, как мухи, мрут. Большой голод обрушился на тундру — род человеческий под корень косит. Я за помощью приехал. Услышал, в Омске теперь верховный правитель живет — не знал, что это ты. К нему ехал, инородец-то совсем вымрет...
Бегичев почувствовал: адмирал совершенно равнодушно слушает его. Замолчал, стряхнул пепел со своих колен на пышный ковер.
— — Не могу я помочь туземцам,— сказал адмирал. — Я веду войну против большевизма, на учете каждый фунт хлеба.
— Но ведь тундра вымрет от голода!
— Сибирь вымирает на войне ради России,—грустно возразил Колчак. .
— Война русских против русских! Такая война—болезнь ума. — Бегичев встал. — Ты, чай, денег-то не сосчитаешь, тебе изо всех стран всякие грузы шлют, а для охотников муки нет, пороху нет? Мне самому ничего не надо. Прощай, Александр Васильевич!
После ухода Бегичева адмирал долго и мрачно молчал. Упрек Бегичева, что он не сосчитает Денег, уколол в самое сердце. Адмирал- вызвал Долгушина.
— 'Позовите ко мне государственного контролера.
В последнее время он расточал золото целыми вагонами. А все же — сколько истратил? Одну, две, три тысячи пудов? Может, четыре? На этой цифре он остановился: больше казалось невозможным, немыслимым.
Государственный запас был особой заботой адмирала: при таком чудовищном количестве золота он чувствовал себя уверенно, прочно, незыблемо. Когда богаче всех, можно с кем угодно разговаривать на равных или в повелительном наклонении. «Что брг с тобой ни случилось, ничего дурного не произой-
дет, пока у тебя почти все русские драгоценности»,—уверил себя Колчак с той минуты, когда государственный запас оказался в его руках.
б
Золото русское продолжало свои полные превратностей странствия. Захваченное в Казани, оно было переправлено Кзп-пелем и Борисом Савинковым в Самару, потом в Омск.
Золотой запас потихоньку ощипывали левые эсеры, меньшевики, кадеты, русские монархисты, чешские легионеры, охрана, его стерегущая,— каждый урывал, сколько мог. Но запас был еще неисчерпаем, как сама Россия, и казалось невозможным унести в «загашниках» все золото.
Недавно адмирал устроил выставку драгоценностей и пригласил на нее Жанена, Нокса, Сырового, всех высоких комиссаров и находившихся в Омске дипломатов. Ротмистр Долгушин, сопровождавший адмирала, видел темные, смятенные физиономии людей, очарованных золотым
