миражем.
У Мориса Жанена улетучилась обычная величавость, он тоскливо взирал на старинные, осыпанные бриллиантами потиры Ивана Грозного, на табакерки Петра Великого, на перстни Екатерины Второй.
С Альфреда Вильяма Фортефью Нокса сползла вся английская невозмутимость. Редчайшие жемчужины, испускавшие лунный свет, золотые блюда, похожие на солнце, ослепляли Нокса. Фарфоровые китайские вазы, синие сапфиры, жаркие яхонты, вишневые шерлы, зеленые изумруды разжигали желания; алчные огоньки взблескивали в глазах генерала, пальцы хищно цеплялись за пуговицы френча.
Генерал Сыровой только кряхтел, мычал, сморкался, его бычьему воображению царские драгоценности казались лишь возможностью для бесконечного жранья, питья и прочих плотских удовольствий. У Сырового даже полиловели жилы на толстой, как бы обросшей мхом шее.
Высокие комиссары осмотрели подвалы со штабелями ящиков, опечатанных сургучными печатями. Дйуглавые орлы грозили с каждого ящика, словно предупреждая о неприкосновенности сокровищ. Ящики, набитые золотыми монетами, полосами, кружками, слитками, платиной, не могли не возбудить у иностранцев трепетной,зависти.
Колчак был доволен произведенным впечатлением. Показывая сокровища, он, сам того не желая, еще более разжег в союзниках их ненасытную страсть; золотой яд проникал в их кровь, воспалял мозг, каждый хотел поживиться от русского бесценного пирога.
Колчак подписал уже много документов на вывоз золота. Он подмахивал требования для Англии, для Японии, для
Америки, для Франции, но союзники требовали новых и новых платежей.
«Они скоро сожрут все, и тогда я гол! — сказал себе адмирал, постучав костяшками пальцев по столу. — Нет, я не такой дурак. В конце концов, я отвечаю перед Россией за это золото. История не простит мне, если я...»
Что не простит ему история, он не додумал — в кабинет вошли Долгушин и контролер государственного запаса.
Это был маленький человечек с презрительным выражением на Сморщенном личике.
— Я хочу знать, сколько золота мы израсходовали,— сказал Колчак.
Человечек раскрыл портфель, выволок из его глубины связку бумаг, пронзительно произнес:
— За год израсходовано одиннадцать тысяч пятьсот пудов двадцать один фунт золота, ваше превосходительство...
— Не может быть! — растерялся Колчак. — Этого быть не может...
Контролер протянул акт. Адмирал склонился над актом, но колонки цифр оказались номерами ящиков.
— Вами все учтено правильно?
— А как же иначе? Вот, прошу, вот! В январе нынешнего, девятьсот девятнадцатого года в Америку отправлена одна тысяча двести тридцать ящиков с золотыми монетами. Это составляет шестьдесят девять миллионов рублей. Полевой военный контроль не позволил мне вскрыть ящики и пересчитать монеты, но я установил их курсовую стоимость по учетным книгам.
Колчака покоробило, что хилый человечек в полудетских синих брючках и кургузом пиджачке фамильярно разговаривает с ним, но он не сделал замечания.
— Продолжаю. В феврале Англии и Франции отдано шестьсот сорок два пуда золота. Вторично тем же странам, да еще Японии отправлено... В марте Япония получила еще пятьсот, Франция — семьсот пудов.„ Американской фирме «Ремингтон Арме» перечислено три миллиона золотых рублей. — Контролер ежал кулачки, покачал ими перед собой.
— Что же вы замолчали?
— Мне больно говорить. Как русскому, мне больно рассказывать о расхищении наших национальных богатств. Вы заключили с американским правительством контракт на поставку оружия. Для обеспечения заказа из кладовых банка пришлось вынуть тысячу двести пятьдесят ящиков и семьсот пятьдесят четыре мешка. Золото вывезено тайно, моему помощнику не позволили даже пересчитать ящики и мешки. Когда он запротестовал, его схватили и увели. Я так ничего и не знаю о судьбе его.
— Это все? — спросил адмирал, пропуская мимо ушей замечание о таинственном исчезновении помощника.
306
Контролер разжал кулачки.
— Нет, не все! Американскому правительству отгружено еще двадцать два ящика с золотыми брусками, семь ящиков платины, тридцать четыре ящика драгоценностей Монетного двора, Горного института...
— Надеюсь, ваш список не бесконечен?
— Все имеет конец, ваше превосходительство... Я обязан доложить: золото также расхищается офицерами из охраны запаса. Недавно было похищено шесть пудов золотых монет чеканки 1791 года.
— Это правда? — медленно и тихо спросил адъютанта Колчак.
— Я уже докладывал об этом печальном происшествии, — тоже тихо ответил Долгушин.
— Офицеры арестованы?
— Офицеры бежали, поиски пока безрезультатны. — Долгушин тут же пожалел, что сказал это.
Колчак ударил обоими кулаками по столу. Вскочил с места, забегал, тяжело дыша, хватаясь рукой за сердце. Долгушин и государственный контролер сторонились, боясь оказаться у него на пути.
— Какой срам! Офицеры из охраны золотого запаса — воры! И это дворяне русские, лучшие представители белой гвардии? Из чего строить новую Россию? Из праха, из тлена? Одиннадцать тысяч пудов! Это безумие, безумие! Что я говорю? — остановился он перед Долгушиным.
— Безумие это, ваше превосходительство,— робко ответил ротмистр.
6
Метель гнала снежные тучи, заносила буераки, заламывала обледенелые сучья, волокла деревья в низкое, косматое небо.
В рёве метели жили и боль, и беда, и тусклая тревога. Белый дым обхлестывал фанерный щит, на котором неслись куда-то громадные черные всадники, вздымая сабли.
«Все на Колчака!» — требовали черные всадники.
На крыше станции вставало чудовищное насекомое, ветер осыпал его вертучей снежной пылью.
«Тифозная вошь грозит коммунизму!» — гласили косые буквы на щите.
Вагонные составы то появлялись из метели, то проваливались в нее, и нелегко было отыскать нужный вагон.
Молодой человек в собачьей дошке, в бараньей папахе остановился перед салон-вагоном с грозным объявлением на двери: «Без доклада не входить, иначе выпорю!»
— Чего тебе надо? — спросил появившийся в тамбуре паренек. — Кто таков, спрашиваю?
— Больно грубо спрашиваешь,— отозвался незнакомец. — Я к начдиву, фамилия моя Пылаев.
— Что из того, что ты Пылаев?
— Опять грубый вопрос. Мне нужен Азин.
— Я связной его, Андрюшка ЦІурмин.
— Это меняет дело. А я — комиссар вашей дивизии.
— Погоди-ка, постой-ка! Я же утром принял сообщение о твоем выезде из Вятских Полян. Когда же прикатить успел?
— На паровозе прибыл, как барин. А кто такой нахальный лозунг на вагоне начертал?
— Вагон-то ведь трофейный. Я хотел надпись вытравить, да Азин запрещает. Объявление-то, говорит, в нашу дудку дует, од-но-распроединственное слово «выпорю», а
