Все это подстроила Табуба, нет никаких сомнений, и это тревожит меня сильнее всего. Значит, ее нравственные устои вовсе не так строги, как она сама провозглашает? Или она считает, что мы с ее сыном уже обручены? Или она ищет моей поддержки в своих отношениях с отцом, поддержки, к которой теперь будет подмешана добрая доля принуждения?»
То, как повела себя Табуба, вызывало у Шеритры отвращение; ей было мучительно думать, как мать с сыном сидят спокойно в саду и за чашей вина обсуждают ее дела, словно она неживой предмет, не имеющий собственной воли. «Хорошо, а какую собственную волю ты проявила? – в запальчивости укоряла себя девушка. – Ты отчаянно хотела быть с ним, ты прекрасно понимала, что чем дольше ты будешь гостить под этой крышей, тем неизбежнее станет твое падение. В их кознях ты стала немой сообщницей, и винить тебе некого, кроме себя самой. Теперь надо идти до конца. Отцу не останется ничего другого, как только объявить о нашем обручении. Бедный отец! А так ли это для него важно?»
– Бакмут! – позвала она, и служанка, сидевшая на полу и занятая чисткой украшений своей госпожи, поднялась с места и подошла к постели Шеритры. – Ты посылаешь отцу сообщения о том, что я делаю и что со мной происходит?
У Бакмут удивленно приподнялись брови.
– Нет, царевна, этим занимаюсь не я, – твердо заявила она.
– Тогда кто? – в задумчивости спросила Шеритра. – Ты знаешь?
– Точно не знаю, но мне кажется, что это писец. Он целыми днями бродит по дому, и делать ему совершенно нечего, – язвительно заметила Бакмут. – Чем быстрее мы возвратимся в дом царевича, тем скорее все бездельники из твоей свиты получат плату по заслугам.
Шеритра расцепила пальцы и села на постели.
– Ты ведь мне друг, правда, Бакмут? – начала она. Девушка кивнула. – Мы с тобой неразлучны с тех самых дней, когда вместе играли погремушками, сидя на полу в детской, и ты всегда понимала меня. Ты ведь не выдашь меня, правда?
Бакмут пристально посмотрела ей в глаза.
– Я состою в полном твоем услужении, – сказала она, – и отвечать должна только перед тобой, царевна. Конечно же, я не выдам тебя. Но с моей верностью моей госпоже рука об руку идет и мое право – прямо говорить тебе все, что у меня на уме.
Шеритра рассмеялась.
– И ты никогда не пренебрегала этим правом! – заметила она. Но потом царевна сразу сделалась серьезной. – Я не из тех девушек, у кого в жизни бывает множество увлечений, – продолжала она. – И хотя ты простая служанка, ты стала для меня самым близким другом. Каково твое мнение о Хармине?
Бакмут поджала губы.
– Я знаю, что для царевны этот человек очень много значит, следовательно, он вполне достоин такого внимания, – ответила она.
– Но самой тебе он не нравится.
– Царевна, я не вправе высказывать суждение о тех, кто стоит выше меня.
– Да, не вправе, – нетерпеливо перебила ее Шеритра, – но я задала тебе вопрос, значит, ты должна отвечать и не думать о том, что твой ответ может вызвать мое недовольство.
– Хорошо, – холодно проговорила Бакмут. – Этот человек, царевна, мне не по душе. Он столь же красив, как и твой брат Гори, но ему недостает тепла и душевной щедрости молодого царевича. В этом человеке мне чудится что-то гнусное. А его мать – опытная и искусная женщина, и на пути к своей цели она не остановится ни перед чем, хотя теперь ты и называешь ее своей подругой.
– Спасибо за честный ответ, Бакмут, – сказала Шеритра. – Теперь слушай, что я скажу: доступ в эту комнату должен быть открыт Хармину в любой час, когда только он того пожелает, а ты во время его посещений должна оставлять нас наедине.
На лице Бакмут было написано нескрываемое неодобрение.
– Царевна, забота о твоем благе каленым железом выжжена у меня на сердце, и могу сказать, что ты задумала недоброе, да, очень недоброе, – с жаром говорила она. – Ты – царская дочь, царевна, ты…
– Все это мне прекрасно известно, – резко оборвала ее Шеритра. – Я не спрашиваю тебя, как мне поступить, я отдала тебе ясное приказание, с тем чтобы в будущем ты не несла никакой ответственности за мое поведение. Тебе все понятно?
– Вполне. – Бакмут церемонно поклонилась.
– Кроме того, ты не должна сообщать об этом моем распоряжении никому другому из моей свиты. В случае если тебя спросят, я не обязываю тебя лгать, но и распускать сплетни ты тоже не должна.
– Царевна, я никогда не распускаю сплетен. Разве есть у меня на это время? Твоя матушка, царевна Нубнофрет, воспитала нас в надлежащей строгости. А насчет здешних слуг… – Она рассмеялась резким смехом. – Они не станут сплетничать, они – словно ходячие мертвецы. Я их презираю!
– Вот и отлично. Значит, мы поняли друг друга.
– И все же я хотела бы сказать еще вот о чем, – не унималась Бакмут. – В этом доме, милая царевна, с тобой произошло много чудесных перемен. Ты избавилась от своей неловкости и застенчивости, что так тебе досаждали. И со мной ты стала мягче и спокойнее. Ты расцвела, словно цветок пустыни. Но в этом цветке зреет что-то жестокое и недоброе. Прошу меня простить, царевна.
– Я прощаю тебя, – произнесла Шеритра ровным голосом. – Теперь займись своим делом, Бакмут.
Служанка вернулась в свой угол, села на пол и вновь взялась за тряпку.
Шеритра поднялась и принялась ходить по комнате, в задумчивости проводя рукой по стенам, перебирая склянки с притираниями на туалетном столике, дотронулась до небольшого ковчежца, посвященного богу Тоту. Назад пути нет, это она понимала. С оттенком некоего изумленного ужаса она думала о том, какой теперь стала, и все же в словах Бакмут была своя правда. Под покровом этих перемен в ее душе зрело какое-то новое безрассудство, грозившее превратить эту вновь обретенную уверенность в себе в вызывающую грубость. «Что же, я вполне заслужила и это безумие, и безрассудство, – говорила себе девушка, охваченная мятежным духом. – Слишком долго я оставалась пленницей своего детского „я». Теперь же я хочу сама разведать эти новые горизонты, пережить неизведанные эмоции, даже если потом они унесут меня в неведомые дали, дальше, чем я сама мечтала, словно лошади, что вдруг понесли колесницу, и потом мне придется изо всех сил сдерживать поводья».
Скромный полуденный завтрак Шеритра съела в своей комнате, но на вечернюю трапезу она решилась выйти и тихонько сидела, прячась за маленьким столиком. Сисенет был, как обычно, вежлив и любезен, но сдержан и молчалив. Хармин, заметила она с облегчением, обращается с ней со своим обычным мягким почтением, с оттенком доброго подтрунивания, и лишь Табуба вызвала у Шеритры некоторую смутную тревогу. Хозяйка дома была охвачена необычным волнением, ее изящные выразительные руки порхали над столом, поправляли гирлянды цветов, отбивали музыкальный ритм под звуки арфы или помогали женщине полнее и ярче выразить свою мысль. И все же Шеритра чувствовала на себе ее оценивающий взгляд, словно Табуба что-то высчитывала, и когда их глаза встречались, девушка могла прочесть в них оскорбительное выражение сообщничества.
