что с Зоэ всё в порядке, но Оливье же знал, что не в порядке и в порядке никогда не будет. Иногда она ходила в школу, а иногда к ней приходили учителя. Учиться ей следовало помогать, Дженнифер читала Зоэ учебники, а потом учителя разрешали ей сдавать экзамены и тесты устно, писать Зоэ умела, но ей было трудно. В школе её все любили, ну а потом… сможет ли она учиться в университете? Как она там будет одна на кампусе, кто ей поможет. Нужно будет заполнять специальные бумаги, приносить выписки от врачей, долго описывать её «специальные нужды и ограничения в учебе», просить снисхождения, чтобы вошли в положение. А даже если Зоэ выучится, найдёт ли она нормальную работу? Где? Кем? Как она будет до работы ездить? Машину она водить никогда не будет. Это исключено. Будут ли у неё молодые люди? Зоэ – красотка, но будут ли мальчики за ней ухаживать, узнав о проблеме? Найдётся ли тот, кто на ней женится? Вряд ли. Изломанная жизнь. Как она справится? Ему нужно быть рядом, чтобы помогать. Сможет ли он помочь. Не факт. Оливье боялся незрячих напряжённых глаз дочери, её вечной смущённой извиняющейся блуждающей улыбки, застывшей на губах.
Оливье всех жалел, всю свою семью. Это из-за него, он – неудачник, и передал свою неудачливость близким. Он перед ними всеми виноват. Что-то с ним, с его жизнью не то. Семья? Работа? Не только. Было ещё что-то не «то», но что, Оливье не мог определить, он как будто всегда пребывал в состоянии лёгкой головной боли, от которой можно отвлечься, но которая всё равно не отпускает. От этой боли нельзя полностью избавиться, но можно привыкнуть. Разве привычка не заменяет счастье? Наверное, заменяет. «Счастливыми могут быть только дураки», – утешал себя Оливье. Себя, отличника, он дураком всё-таки не считал. Считать себя счастливым у него не получалось тоже. Неуловимое «что-то не то» мешало ему наслаждаться жизнью.
Дитя цветов
Мирей сидела на неудобном кресле в окружении немолодых женщин. Человек пять, не больше. Они сидели в угрюмом, напряжённом молчании. Время от времени дверь открывалась, из-за неё выходила медсестра и с излишним оптимизмом называла имя. Названная обречённо вставала и шла вовнутрь. Мирей сидела в очереди на маммограмму. Как же она всё это ненавидела! Дело было даже не в том, что надо было проходить через неприятную и болезненную процедуру, которая таила в себе опасность ужасного диагноза. Мирей страдала от того, что ей приходилось сидеть среди женщин, чувствовать себя женщиной, с ней обращались как с женщиной, ей надо было себя вести как женщина… Казалось бы, ну и что? Ведь она и есть женщина, но Мирей всегда было неприятно осознавать свою принадлежность к этому слабому, капризному, неумному полу. Впрочем, она вовсе не была лезбиянкой, секс её вообще всегда мало интересовал, и даже когда он был ей доступен, не доставлял никаких радостей, которые Мирей считала животными. Она думала о себе как о человеке «вообще», половая разница казалась ей унизительной и не отражающей особенностей её личности. Ей очень бы не хотелось иметь какой-нибудь специфический женский рак: груди, матки, яичников… всех этих малоприятных детородных внутренностей. Фу! Из двери вышла очередная тётка и любезно им всем пожелала «Гуд лак, лэдис». Дурацкие пожелания были ей нужны, как рыбе зонтик. Медсестра назвала её имя: «Миреиле», ну понятно, переврала, разумеется, лошадь безмозглая. «Мирей», – не слишком любезно исправила она приземистую полную девушку. «Сорри», – извинилась та. «Сюда, пожалуйста. Раздевайтесь до пояса и наденьте рубашку застежкой вперёд». Мирей принялась раздеваться, в небольшом зеркале показались её небольшие увядшие груди с тёмными сосками. Она не любила своё тело, хотя никогда особо не придавала ему значения. Тело, тело… грудь, ноги, талия, попа… какая разница. Люди, особенно мужчины, думают о пустяках. Из-под рубашки были видны её короткие ноги в бесформенных бежевых брюках и несоразмерно больших ортопедических туфлях на липучках. Мирей прошла в небольшой кабинет и подошла к самому аппарату. Как же всё мерзко: стеклянный подносик с делениями, Мирей ухватилась за поручень, и девушка принялась укладывать на подносик её грудь, которая едва достала до второго деления. Боже, сколько тут ещё более дальних делений. Какие же сюда дойные коровы приходят. Они выкладывают свои ужасные сиськи на блюдо. Мирей стало противно. Грудь придавило тяжёлым прессом и потом девка ещё вручную покрутила какой-то винт и, почувствовал явную давящую боль, Мирей подумала, что даже, если у неё пока нет рака, они ей его этой машиной непременно сделают. «Не дышите». Когда же кончится мученье? Мирей закусила губу. Потом то же самое пришлось проделывать со второй грудью. «Посидите здесь, я всё проверю». Мирей уселась на стул. Ждать пришлось минут пять, но Мирей показалось, что девушки не было очень долго. «Надо ещё разок сделать, не совсем четко получилось» Интересно, что это: девка облажалась с одной из проекций или на снимке что-то не так? «Что-то не так?» – Мирей забеспокоилась. «Нет, нет, просто снимок вышел неясный». «Да, чтоб тебя чёрт побрал!» – Мирей едва сдержалась, чтобы не отчитать идиотку, не подвергнуть сомнению её профессионализм. Она вообще легко заводилась, раздражение её практически никогда не покидало.
Наконец-то! Мирей вышла на улицу. Маммография, которую она собиралась сделать с самой весны, была самым важным и единственным делом на этот день. Сев в машину, Мирей немедленно включила двигатель, и сразу во всю мощь заработал кондиционер. За окном разливался привычный канзасский зной. Мирей ехала домой, где её никто не ждал. Было ещё только два часа и перспектива совершенно пустого, ничем не заполненного вечера, показалась ей неприятной. К тому ей хотелось себя как-то за сегодняшние мучения вознаградить. Так, сегодня пятница, можно пойти в синагогу. В бога Мирей совершенно не верила, но в синагоге будет много знакомых, может после службы ей удастся затащить кого-нибудь в кафе, а уж потом она ляжет спать. Ой, нет, сегодня у них совместная трапеза, каждый что-нибудь своё должен принести. Да, решено: синагога, может её в гости пригласят, кто знает. Тут в этом убогом городишке, гордо именующем себя «Манхеттен», было мало евреев, они все преподавали в местном университете. Только с ними и можно было общаться. Как её вообще угораздило оказаться в Канзасе, в штате коровников и приземистых ранчо? Как странно сложилась жизнь! Мирей так давно ощущала себя американкой с типичной, ничем не примечательной фамилией, Грин, что почти и сама забыла, что она француженка,
