еврейскую школу, которая по возрасту совпадала с колледжем, дедушка послал её в лицей, хороший, Сен-Жан де Пасси в 16-м округе, недалеко от Сорбонны. Дядя возил её туда каждое утро на машине. В лицее Мирей сразу не понравилось, ей казалось, что там слишком много требуют, не «входят в положение». Училась она неважно, ни один предмет ей не нравился. Выбрала гуманитарный цикл, приходилось штудировать философию и читать классику. «А я хочу другое читать! Как они могут мне диктовать, что читать? Не буду я читать вообще…» – кричала Мирей, когда дедушка пытался её увещевать. Ей было 14 лет и оказалось, что она невероятно избалована. В 67-м Мирей с грехом пополам закончила школу, даже сдала экзамен на степень бакалавра, хотя и со второго раза. Дедушке пришлось кому-то звонить, Мирей ходила заниматься к учительнице. На вопросы бабушки с дедушкой, куда она собирается идти учиться, она отмалчивалась. Конечно, в Сорбонну, тут и не было других мнений, вот только на какой факультет? «Мирей, деточка, надо записываться. Может филология, может история искусств? Какая специальность тебе привлекает?» – дедушка приставал к ней каждый вечер. «Какая, какая, никакая», – думала Мирей, но старалась ему открыто не хамить. Бабушка пыталась уговорить дедушку не нажимать на ребёнка, может, как она говорила, деточке всего этого и вовсе не надо. Она будет еврейской женой! И тут дедушка давал себе волю: «Ты ничего не понимаешь, Дора, – раздражённо говорил он жене. – Сейчас не те времена. Ей надо иметь специальность. Не выйдет из неё еврейской жены. Не выйдет! Где твои глаза, Дора?» Бабушка и сама видела, что с Мирей что-то не так. По ночам бабушка плакала и сокрушалась, что деточка «в неё». Имя матери они оба давно уже не произносили. Она для них как умерла. «Не плачь, не плачь…» – повторял дедушка, обнимая жену. Это «не плачь» звучало безнадежно, они знали, что всё так и есть: их деточка Мирей действительно «в неё» и сделать они, к сожалению, ничего не могут.
Мирей в результате записалась на факультет филологии des lettres. На лекциях в больших амфитеатровых аудиториях сидели сотни людей, было шумновато, ребята негромко разговаривали, переглядывались, считалось, что слушать лекцию не так уж и обязательно, всё наверстается перед экзаменами. Зимнюю сессию Мирей сдала еле-еле, кое-какие «хвосты» перенесла на весну, но весной всё вообще пошло кувырком. Начался «Красный Май». Мирей была членом новой компании, где не было ни одного еврея, хотя может и были, но никому из ребят и в голову не приходило интересоваться этнической принадлежностью друг друга. Зато в компании было несколько безработных арабских парней, они участвовали в забастовках, приглашали Мирей на демонстрации. «Буржуазия вычеркнула нас из своего процветания, нам отказывают в социальной защите… Долой… Долой!» Что «долой» Мирей было не совсем ясно, но эти ребята жили в Нантере, почти в трущобах, и Мирей ездила к ним домой, в их убогие комнатушки. «Ничего себе, какой стыд! А дед с бабкой живут в хоромах». Мирей было неудобно за свою семью. Так не должно быть, надо с этим неравенством кончать. Ребята посещали Сорбонну, но многие их друзья из Нантера остались за бортом высшего образования, потому что не смогли сдать сложные экзамены. «А я-то с учителем занималась. Мне дедушка его нанял. Нанял за деньги. А чем я лучше? Ничем. Не у всех есть деньги покупать знания». Мирей казалось, что общество несправедливо, и поэтому, правильно, «долой!» На митингах все молодые ораторы, ребята с её потока кричали об американском империализме, повинном во Вьетнамской войне. Мирей с товарищами рисовала плакаты, призывающие к антиядерному движению. Мирей растолковали, что де Голль – реакционер, националист, диктатор, зажимающий свободы. Она с головой погрузилась в движение, стала называть себя троцкистской, ведь именно Троцкий говорил, что молодежь – это барометр революции. Как он был прав: все события у них и начались в Сорбонне, на парижском кампусе и в Нантере.
Сейчас Мирей казалось, что «Красный Май» и был самым наполненным и счастливым периодом её жизни. Её познакомили с анархистами Даниэлем Кон-Бендитом и Аленом Кривеном. Как же ей нравился их лозунг: «Запрещать запрещается!» Как приятно было сознавать свою принадлежность к гошизму, к «левизне». Самые умные преподаватели оказались по их сторону баррикады: Фуко, Сартр. Дома Мирей не скрывала своих новых убеждений. «Мы реалисты, мы требуем невозможного!» – кричала она дедушке. Он начинал злиться, и тогда Мирей распалялась ещё больше: «Мы не будем требовать и просить: мы возьмём и захватим!» Дедушка саркастически интересовался, как это они возьмут? Чтобы у человека что-то было, надо работать! Мирей в запальчивости возражала, что надо жить, не тратя времени на работу, надо радоваться без препятствий, а работа – препятствие! Дедушка только собирался открыть рот для возражений, но Мирей глумливо выкрикивала: «Пролетарии всех стран, развлекайтесь!» Зная, что для бабушки и дедушки самой неприемлемой темой является секс, Мирей особенно больно старалась их задеть: «Любовью можно заниматься в школе Политических наук, а не только на лужайке». Дедушка зверел, и чтобы его добить Мирей говорила, что для неё нет «ни бога, ни господина». У дедушки участились приступы стенокардии, ему вызывали врача. Мирей было двадцать лет, и она всё чаще и чаще не ночевала дома. В компании проповедовали свободную любовь и Мирей, подчиняясь общим настроениям, пошла по рукам. В Сорбонну она больше не вернулась, денег дедушка ей не давал, да она и не просила, обнищала, оборвалась. Наверное, можно было бы найти работу, но трудиться никто не хотел. С другой стороны, и денег-то иметь не должно было хотеться, ведь «товары – это опиум для народа». Мирей прочно села на наркотики, впрочем, на «мягкие», каким-то шестым чувством еврейской девочки из хорошей семьи, она удерживалась от LCD, не хотела умирать. Культ девственности, так превозносимый бабушкой и дедушкой, был подорван. Проповедовалось право женщины на Оргазм, именно так, с большой буквы. От грязи и беспорядочных связей, не доставляющих ей особого удовольствия и не принесших ей ни одного постоянного мужчину, у Мирей начался жесточайший цистит, а вот право на Оргазм она так и не реализовала: с обкуренными молодыми людьми с сильным запахом пота никакого оргазма Мирей не достигала. Мирей лежала дома в своей спальне за закрытой дверью, плакала от дикого дискомфорта, мочилась кровью и злобно кричала стучавшей в дверь бабушке, что у неё всё в порядке. Бабушка не решалась к ней войти. К семейному врачу Мирей идти не хотела, на другого не было денег. Потом друзья достали лекарства, цистит
