Е.П.: Я тоже хочу показать свою ученость. Тут уместно и другое процитировать: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, как желтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда. Сердитый окрик, дегтя запах свежий, таинственная плесень на стене… И стих уже звучит, задорен, нежен, на радость вам и мне»…
А.К.: Я помню, как при мне один коллега-прозаик упрекнул Васю, что у него в романе «Москва Ква-Ква» уже в пятьдесят втором году успешно функционирует университет на Ленинских горах, а его тогда еще не достроили. Вася с явным раздражением и в то же время как-то так безразлично отвечает ему: «Это не имеет значения». Представляешь? «Не имеет значения!» Для него уже ничего не имело значения, он писал как Бог на душу положит в высшем, а не ущербном смысле этого выражения.
Е.П.: Мы постепенно переходим к двум последним его романам, если числить таковыми «Москву Ква-Ква» и «Редкие земли». Как я понял, ты считаешь эти романы американскими?
А.К.: Да, это американские романы, написанные американским профессором русской литературы. У него были западнические и молодежные «Коллеги» и «Звездный билет», были русские народные сказки типа «Затоваренной бочкотары», что не мешало этим сказкам быть модернистскими. А вот «Ква-Ква», «Редкие земли», «Кесарево свечение», «Сладостный стиль» — это американские романы, но одновременно это романы еще одной категории, которую мы не упоминали — ну, упоминали мельком, — «комсомольские». Ты со мной согласен?
Е.П.: Пока нет. Пока еще не готов к этой твоей богатой мысли. Для меня пока что «Кесарево свечение» и «Новый сладостный стиль» — стопроцентно американские романы, а «Москва Ква-Ква» и «Редкие земли» — стопроцентно комсомольские. Кстати, у нас из обсуждения вылетели «Вольтерьянцы и вольтерьянки», но об этой книге нужно говорить отдельно. Это третья отдельная книга наряду с «Островом Крым» и «Московской сагой».
А.К.: Хорошо. Это космополитические романы, написанные американским профессором русского происхождения — в Америке, Биаррице, Москве, неизвестно где, хоть на Луне — неважно. Важно, что это — не русские романы. Это не «старик Моченкин», это не совсем «Коллеги» или «Пора, мой друг, пора». Это может быть написано, как «Московская сага» — просто, это может быть написано сверхсложно, как «Кесарево свечение», — понимаешь, тут, в этих романах, все слилось. И опыт «Ожога», и Васин опыт профессорства, и его жизни под большевиками, и его жизни вне большевиков. Это — космополитические романы, среди которых выделяется одно отдельное направление — комсомольские романы «Кесарево свечение», «Москва КваКва» и «Редкие земли».
Е.П.: Ты уже несколько раз употребил словосочетание «комсомольские романы». Может, объяснишь, что такое комсомольский роман? В твоем понимании.
А.К.: Я начну издалека. Мне кажется, нас будут упрекать в том, что мы все время говорим про Аксенова как про какую-то икону. На упреки мне уже в высшей степени плевать, однако же не хотелось бы, чтобы эти упреки были справедливыми. Поэтому я отчасти повторюсь: Вася в последние годы своей жизни, в последние, пожалуй что, десятилетия своей жизни, хотя корни этого явления, вероятно, гораздо глубже, — стал сильно обольщаться насчет комсомольцев, выходцев из комсомола, тех, кто стал олигархами, новыми русскими. У него вновь, как в юности, появилась даже некоторая, как это ни странно, комсомольская романтика, над которой он сильно посмеивался в свое время. Дело вот в чем — насчет корней, которые глубже: когда он посмеивался над комсомольской романтикой в шестидесятые, он ведь над ней посмеивался добродушно. «Турусы на колесах», «глупая коза романтика» — это самое добродушное, приятное, милое, что можно было по этому поводу сказать.
Е.П.: Но в то же время он переделал слова известной комсомольской песни «Солнцу и ветру навстречу». У него в каком-то тексте, опубликованном, кстати, еще в СССР, комсомольцы идут, не «расправив упрямые плечи», как в каноническом тексте, а как-то так гадковато — «расправивши жирные плечи».
А.К.: Ну, не без этого, не без иронии. Но с комсомольцами Вася никогда не враждовал насмерть. Скажу тебе почему. Потому что в шестидесятые годы — тут я должен встать на Васину позицию просто из объективности, — в шестидесятые годы такие комсомольцы, которых он описывает в «Кесаревом свечении» и «Редких землях», играли, как принято выражаться, прогрессивную роль. С ними можно было иметь дело. Более того: с ними необходимо было иметь дело, потому что больше иметь дело было не с кем. Я тогда занимался постоянно организацией джазовых фестивалей, какой-то еще хреновиной — с кем я имел дело? У нас был свой человек в райкоме комсомола, который был за нас. В Москве все было под эгидой комсомола — и все молодежные кафе, и все васины встречи с читателями кто организовывал? Комсомол!
Е.П.: Ну, знаешь, тут между нами разница очень сильная. Ты с комсомольцами фестивали затевал, а меня, молодого геолога, воспитали алданские бичи с их образной народной пословицей: «Хулиганом назвать тебя мало! Комсомолец ты, греб твою мать!» Черти — они и есть черти! Это я не в осуждение ни тебе, ни Василию Павловичу, разумеется.
А.К.: Да, жизнь тогда была устроена так, что даже Василий Павлович Аксенов, знаменитейший писатель, был вынужден общаться с комсомолом. С лучшими в комсомоле — с такими, как уже множество раз помянутый Лен Карпинский, например. Он действительно был изумительным человеком, я его знал уже в пору его постдиссидентства, в перестройку, и до сих пор вспоминаю с нежностью.
Е.П.: Что-то когда говорят о лучших в комсомоле, то никого, кроме Лена Карпинского, не называют. Он единственный, что ли, был порядочный на весь комсомол?
А.К.: Наверняка были и другие ребята, которых мы не знали. Которые тайно или явно помогали Васе. Например, поехать в новосибирский Академгородок, после чего появился роман «Золотая наша Железка», который был напечатан в Москве только уже при «свободе».
Е.П.: Знаменитый культуртрегер-диссидент Александр Глезер начинал свою бурную деятельность, которая в СССР закончилась для него фельетоном «Человек с двойным дном» и эмиграцией, в комсомольском кафе «Аэлита».
А.К.: Совершенно верно! Кафе «Молодежное», «Синяя птица» — это места, где мы встречались и где всегда было хорошо.
Е.П.: Ярый, можно сказать, антисоветчик поэт Юрий Карабчиевский, участник «МетрОполя», мой друг, сильно смутился, когда я ему сказал, что обнаружил в старой «Юности» шестидесятых его первую публикацию.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
