— Скажи им, пусть помогут!
— Вот еще! — Oщерился тот — Еще успеют наработаться. А ты вкалывай! Вкалывай — Ястреб ненавидел Слокоса.
Бывший гвардеец оценивающе смерил взглядом гнилую фигуру надзирателя и, ничего не сказав, вновь принялся за работу. Его, сильные руки заколачивали заранее заготовленные клинья, а Киш поливал их водой. Новенькие, видимо, поняли, о чем говорил Слокос, и один из них, постарше, сделал нерешительное движение помочь Слокосу. Охранник угрожающе щелкнул кнутом. Слокос распрямился и процедил:
— Что, гнида, не по-твоему вышло?!
Охранник размахнулся и ударил Слокоса. Но тот словно не почувствовал боли и продолжал стоять, вызывающе смотря на ястреба. Тот ударил еще раз. Слокос не пошевелился. Ястреб разозлился, обругал низшего и ушел.
Поведение Слокоса вызвало одобрение новых товарищей по несчастью. Один из них похлопал бывшего гвардейца по плечу и подозвал своего спутника. Они склонились над скалой и начали забивать клин.
— Кто вы — спросил Слокос.
Новичок беспомощно покачал головой и произнес несколько странно звучащих слов. Он явно не рассчитывал, что Слокос поймет его, но тот понял — гвардейцев учили азам нескольких языков. Это был ахейский, и он был знаком Слокосу.
— Кто ты — спросил он на этот раз по-ахейски.
Новичок обрадовался и стал быстро и горячо говорить. Слишком быстро. Из сказанного Слокос понял лишь то, что их новые знакомые — моряки с ахейского судна, захваченного атлантами. Почему титаны приказали захватить судно — обычно они не занимались морским разбоем — Слокос не понял, но на всякий случай сочувственно поцокал языком.
До вечера они работали вместе, а когда, окруженные охраной, вернулись в большой серый дом, где, спали низшие, выяснилось, что их нары находятся рядом. Новых друзей звали Ибрудос и Глебус. Они были молоды. Когда-то они были веселы и очень любили петь песни.
* * *
Командор был прав, обвиняя Кеельсее в том, что тот ведет двойную игру. И не прав в то же время. Номарх действительно втайне формировал несколько полков, которые подчинялись лично ему, а не дерганому фигляру фараону Рату. Навербованные из потерявших надежду бедняков, пленных кочевников, напоенные, накормленные, готовые грызться зубами за нежданно свалившееся на них благополучие, воины боготворили Кеельсее. Одно Движение руки — и десять тысяч отборных, великолепно вооруженных воинов были готовы ринуться на любого врага великого номарха. Вот только на кого они должны двинуться? Этого Кеельсее еще не решил. У него было много врагов, как вне Кемта, тaк и в самой стране.
Кочевники и запада, налетавшие на быстрых пятнистых лошадях. Стройные линии лучников Кемта отбрасывали их назад в пекло пустынь, но они с завидным постоянством появлялись снова и снова, сея смерть и огонь.
Дикие пираты с побережья Великого моря, чьи украшенные демонами легкие триеры и тараки совершали лихие налеты на ощетинившееся крепостями побережье. Время от времени они прорывались в глубь страны, и требовались нешуточные усилия, чтобы заставить их бежать на свои корабли. Правда, в последнее время они поуспокоились — номарх вел с ними таинственные переговоры, но от этих заросших диким волосом детей моря следовало ожидать любой пакости.
Волновались земледельцы, плели интриги утратившие власть номархи. Даже сопливый мальчишка фараон Рату, погруженный в похотливую возню со своей женой и поставляемыми номархом Келастисом наложницами, и то влез в какой-то заговор. Когда соглядатаи доложили об этом Кеельсее, он засмеялся, но затем призадумался. Не все гладко в солнечном Кемте.
Но хуже всего была последняя новость. Верный человек, служивший не за деньги, а из преданности — ой, как не много таких людей — донес номарху, что вновь поднимают голову жрецы Сета, бога мрака. Тайна покрывала естество и поступки этих людей. Кеельсее даже не понимал, чего они добиваются, власть мало интересовала их. Что же тогда? Удары их были быстры и непредсказуемы, а появлялись и исчезали они так внезапно, что отряды храмовой стражи даже не успевали схватиться за оружие.
Во дворце номарха готовились к вечерней трапезе. Предстояло сидеть за столом, подавая приближенным пример в неприхотливости и умеренности. Год был неурожайным, и надвигался голод. Номарх должен был страдать вместе с народом, и он страдал, запивая жидким пивом жареные зерна пшеницы, приправленные жидкими побегами молодого папируса. Наутро об этих скромных трапезах знал весь Кемт, возбуждая себя ненавистью против фараона Рату, в трапезах которого купленная на вес золота у дальних восточных народов черная икра сменялась тающими во рту язычками фламинго. Каждый из этих язычков будет камнем на могилу глупца Рату!
Резко отодвинув от себя груду папирусов, Кеельсее поднялся из-за стола и щелкнул пальцами. У него возникло желание.
Появилась невысокая черноглазая женщина, и номарх, не тратя время на лишние разговоры, повалил ее на ложе. Можно бы было сделать это после трапезы, но зачем противиться зову природы, тем более что он может проделать это и после? Сил пока хватало!
Покончив с этим приятным занятием, Кеельсее поднялся и одернул складки хитона.
— Иди к себе.
Наложница так же безмолвно выскользнула за дверь, а номарх, приняв важный, слегка напыщенный вид, прошествовал в обеденную залу.
Его уже ожидали. Сидевшие за столом, а их было человек двадцать, встали при его появлении. Кеельсее прошел к высокому, стоящему во главе стола обеденному трону и уселся в него. Низко склонившийся прислужник поднес таз с водой. Поплескав руками воду, Кеельсее вытер их и лишь тогда кивнул — садитесь.
Рабы торжественно внесли блюдо с жареной пшеницей. Каждый из сидевших зачерпывал себе серебряной лопаточкой порцию этой, с позволения сказать, еды и со вздохом клал ее на тарелку.
Номарх следил, чтобы все клали себе ровно сколько положено. Не больше, но и не меньше. Подавая пример своим подданным, Кеельсее зачерпнул ложку жареной каши и со скрытым отвращением поднес ее ко рту. Лица придворных сделались кислыми, но они поспешили последовать примеру своего повелителя. Установилось дружное молчание. Лишь треск пережевываемого зерна, да бульканье жидкого пива. Тягостная трапеза. Быстрей бы покончить с ней! Соскребя с блюда последнюю ложку, номарх лихо закинул ее в рот и исподлобья глянул по сторонам. Похоже, участниками трапезы владело то же тягостное чувство — об этом свидетельствовали лихорадочно работавшие челюсти сидевшего рядом Гиптия.
Подождав еще немного, Кеельсее поднялся.
— Благодарение сияющему Солнцу-Осирису!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
