потому что ты бежала из дворца, ничего не захватив с собой, а то немногое, что ты имела при себе, истратила по дороге. И наши невольники сидели у лавок ювелиров, ибо ты могла появиться там, чтобы продать какую-нибудь из своих драгоценностей, или подослать кого-нибудь другого. И они увидели старуху, которая принесла половину запястья, и ювелир удивился, ибо он никогда раньше не видел таких крупных камне, и он долго разглядывал половину запястья, и наконец сказал старухе, что по его мнению, такие вещи выделывают на острове Шед, и цена их велика, но он может купить только камни, чтобы вставить их в другие ожерелья и запястья. И мои невольники поняли, что это украшение — из твоих украшений, о Бади-аль-Джемаль, и побежали за мной, и я приехал на муле, и старуха поклонилась мне, и поцеловала землю между моих рук, и рассказала, что должна показать эту половину запястья в гареме повелителя правоверных. И я купил у нее половину запястья, и заплатил ей за сведения, и она ушла довольная, призывая на мою голову милость Аллаха. А я понял, что это — тайный знак между тобой и Зумруд, и что ты ищешь ее, о царевна, и что роды ее близятся, и что ты хочешь охранять ее, и пронести во дворец повелителя правоверных талисман, и спасти ее ребенка. И я узнал таким образом, как найти Зумруд и сделать так, чтобы она поверила посланцу и доверилась ему. И знак, по которому она признает твоего посланца, у меня в руках, так что твоя игра проиграна, о царевна. И все твои подвиги и старания были напрасны.
Он был прав. Он приобрел власть над жизнью и смертью Зумруд. И ему достаточно было продержать меня взаперти две недели или немногим более того, пока срок родов приблизится. Или же просто послать другую старуху к Зумруд, и заманить ее в ловушку, и погубить. Но в таком случае, зачем этому хитрецу, поймавшему за хвост шайтана, понадобилась я? Ведь со смертью Зумруд я перестаю быть опасна и для него, и для его повелителя, вонючего ифрита Бедр-ад-Дина! Так в чем же тут причина?
Возможно раньше я набросилась бы на него с проклятиями, и вцепилась ему в бороду, и невольники навалились бы на меня, и связали бы, и кончилось бы все это мрачным подземельем с крысами и мышами. Но сейчас я, очевидно, поумнела за время странствий, и я поклялась не давать воли гневу прежде, чем не разгадаю этой загадки. Ибо в разгадке, возможно, была моя жизнь, и жизнь Зумруд, и жизнь младенца.
— Ты шелудивый пес, о аш-Шаббан, — сказала я ему, потому что если бы я не сказала этого, он бы решил, что я от поразивших меня бедствий лишилась рассудка, а вместе с ним и норова царской дочери. — Ты гнуснее гиен и крокодилов! Ты позволил своим грязным невольникам прикоснуться к дочери царей и сестре царя! Ты оскорбил мое достоинство, о аш-Шаббан, и Аллах тебя за это покарает!
Аш-Шаббан долго смотрел на меня.
— Ты умна, о царевна, и мне хотелось бы договориться с тобой по доброму. Прости моих невольников за то, что они прикасались к тебе, а если хочешь, я прикажу их казнить, всех до одного, — предложил аш-Шаббан.
Он затевал какую-то странную игру. Я могла спорить на любой заклад, что каким бы ни был мой ответ, невольники не пострадают. Поэтому я приняла гордый и независимый вид и сказала:
— Ты должен был сам додуматься до этого, о аш-Шаббан, а не ждать моих приказаний. Осквернение достоинства царей и царских детей должно быть наказано.
— Это все, что ты желаешь от меня, о царевна? — спросил он.
— Еще я желаю, чтобы ты немедленно отпустил меня, — потребовала я.
— Я готов отпустить тебя когда тебе будет угодно, о Бади-аль-Джемаль, — отвечал он, и это тоже, очевидно, было ложью. — Но куда ты пойдешь и как ты станешь жить? Ведь ты больше не царская сестра, и ты не возведешь на трон своего племянника, и все твои сокровища остались на острове Шед. Я хотел бы проявить заботу о дочери брата моего повелителя.
Я поняла, что сперва он предложит мне богатства, и дворец, и невольниц, и что-нибудь еще, а потом окажется, что расплатиться за это будет выше моих сил.
И я почувствовала, что нужно увести его помыслы с верного пути на ложный, и не было к этому иного средства, кроме того, которое пришло мне в голову.
— Я сама позабочусь о себе, о аш-Шаббан, — сказала я. — Если мой племянник все равно что погиб, и дорога на остров Шед для меня закрыта, то единственный путь для меня — вновь обрести мое царское достоинство или умереть. Я опять пойду к посреднику, и он продаст меня во дворец повелителя правоверных, и я подкуплю евнухов, и они расскажут обо мне Харуну ар-Рашиду, восхваляя мою красоту и прелесть, и он пожелает немедленно приблизить меня, и я понравлюсь ему, и он полюбит меня великой любовью. А поскольку Ситт-Зубейда уже немолода, я могу стать любимой женой повелителя правоверных, и царское достоинство вернется ко мне.
Аш-Шаббан, кажется, онемел.
В голове его происходила борьба между старым и новым мнением обо мне. Он не думал, что причиной моих поступков может быть корысть. Воистину, ведь если бы сын моего брата взошел на престол, я заняла бы в нашем царстве одно из самых высоких мест. И он лишил меня этого. Сама я раньше как-то не думала о том, что, если я привезу Зумруд с ребенком на остров, и соберу оставшихся верными моему брату Джаншаху эмиров, и возведу дитя на престол, мне еще долгое время придется заниматься государственными делами. Так далеко я не заглядывала. Я просто не могла допустить, чтобы единственный сын брата погиб.
Наконец плешивый урод усмехнулся.
— Я понимаю тебя, о царевна. Ты хочешь вновь достичь подобающего тебе положения. Ты поступаешь так, как поступают мудрейшие — не собираешь пролитую воду в разбитый кувшин! Если бы я знал, чем ты руководствуешься, — клянусь Аллахом, не было бы нужды в твоих странствиях! Я мог бы предложить тебе кое-что получше места во дворце повелителя правоверных, но скажи сперва — окончательно ли ты отказалась от замысла спасти своего племянника талисманом?
Я чуть было не воскликнула сгоряча, что отказалась от этого замысла, но вдруг поняла, что это насторожит его, ибо аш-Шаббан знал мое упрямство и легкая победа ему показалась бы сомнительной.
И я
