Феллини мог вежливо извиниться и отказаться от приглашения молодой женщины, но она столько раз ему писала и к тому же должна была вот-вот представлять свою работу в университет. Поскольку в тот момент Феллини ничего не снимал, он принял приглашение, а потом счел неудобным отменить встречу, хотя и подумывал об этом. Ему не хотелось ее разочаровывать, к тому же он потерял номер ее телефона.
В тот вечер мы оставили такси в том месте, где улицы были так узки, что проехать было невозможно. Водитель узнал Феллини и пообещал нас дождаться.
Мы шли по узким, извилистым улицам Трастевере, старинного квартала на окраине Рима, в поисках дома, номер которого был нацарапан на клочке бумаги. Этот клочок Феллини умудрился потерять дважды, пока мы добирались в такси из центра города. По дороге зашли в кафе выпить капуччино и съесть по куску торта, поскольку Феллини заявил, что наверняка там нас особенно не накормят. Он считал, что следует подкрепиться впрок. Остановка сулила недолгую отсрочку перед неминуемым испытанием; к тому же через окно нам удалось разглядеть весьма соблазнительный торт.
При входе в дом Феллини пришлось согнуться чуть ли не пополам, чтобы не удариться о притолоку. В квартире с чудовищно низким потолком мы были ошеломлены роскошным набором блюд, свидетельствовавшим о запланированной встрече, беготне по магазинам и длительном процессе готовки. Вино было слишком дорогим. Тщательно уложенная голова хозяйки дома говорила о том, что полдня было отдано визиту в салон красоты, и она подавала на стол в коротком вечернем платье и туфлях на шпильках. По такому случаю полировку с мебели практически стерли, что придавало ей респектабельный, хоть и не антикварный вид.
После ужина, с явным чувством гордости и радостного предвкушения, хозяйка дома продемонстрировала Феллини полный вариант своей диссертации. Материал уместился в два толстых тома. Феллини вежливо перелистывал страницы и одобрительно кивал, когда видел, что она на него смотрит. Она наблюдала за ним, затаив дыхание, или так просто казалось. Он открывал страницу, заглядывал в нее и произносил: «Прекрасно». Затем пропускал сотню других страниц, что-то прочитывал. «Интересно», — комментировал он.
Он пробыл там дольше, чем требовалось, наверное, отчасти по инерции, но и потому, что видел, как взволнованы хозяева. Безусловно, он преподнес им подарок — воспоминание; это ли не один из лучших даров, который можно преподнести? Он понимал, что такой подарок — в его власти.
На самом деле Феллини не импонировала идея быть предметом диссертации. Увидев этот труд, на создание которого ушло несколько лет, он был сразу сражен его объемом. Каким бы ни было содержимое, вес производил впечатление. Покинув квартиру в Трастевере, Феллини сказал мне: «Сколько страниц! Представьте, это больше трех лет ее жизни! И даже не о моих фильмах. А о моей работе в журнале «Марк Аврелий». Она сказала, что перечитала больше пятисот моих материалов. Все это писалось больше сорока лет назад. Сорок лет назад!»
Но я знала, что он действительно впечатлен ее работой, иначе не остался бы там так надолго.
Когда мы ушли, было около четырех утра. На узких, извилистых улочках царила беспросветная темнота. И вокруг ни души. Мы заблудились и никак не могли найти обратную дорогу к дому, из которого только что вышли. Казалось, даже перешептываясь, мы разговариваем громко.
«Вы думаете, здесь безопасно?» — спросила я.
Ни секунды не колеблясь, он ответил: «Нет».
Я извинилась, что спросила. Он напомнил, что в свое время не советовал мне ходить по городу с деньгами и паспортом. Я последовала его совету, но волновалась вовсе не за свой кошелек.
Феллини сказал: «Были времена, я мог слоняться по Риму когда угодно. У меня был особый иммунитет. Как если бы я был шерифом. А сейчас вокруг полно чужаков, наезжающих отовсюду. Мы импортируем грабителей. Эти приезжие не знают Феллини. А если и знают, им до фонаря».
И тут мы поняли, что не одни.
Мы услышали голоса — мужские голоса, хотя никого не видели. Из-за угла появились шестеро крепких парней, одетых в черные кожаные куртки и громко разговаривающих между собой. Они шли за нами по пятам.
Феллини предупредил меня, чтобы я не оборачивалась, демонстрируя страх, но вокруг было так темно, что, похоже, любое выражение лица осталось бы незамеченным. Он сказал, что мы где-то недалеко от места, на котором нас ждет такси.
Одетые в кожаные куртки парни подошли ближе, окружив нас полукольцом. Они прекратили разговор. Никто не улыбался. Затем от них отделился один и направился к нам. Он уставился на Феллини. Феллини — на него. Потом, даже в кромешной темноте, мы различили его белозубую улыбку. Остальные расслабились. Тот, кто вышел первым, наверняка главарь, поприветствовал Феллини:
«Buona sera, Федерико!»
Они перекинулись парой слов. Нас проводили до еще ждавшего нас такси. И компания пошла своей дорогой, куда бы она ни вела.
«Этих я знаю», — произнес Феллини. Я это заметила.
Такси стояло на месте. Водитель мирно спал. Он не сомневался, что в конце концов Феллини вернется.
Во время одной из наших первых встреч Феллини сказал: «Я бы хотел, чтобы вы взяли у меня небольшое интервью, но его не надо тщательно планировать и обдумывать. Короткие беседы самые интересные; они выходят хорошими, когда вступаешь в них внезапно. Мне кажется, в путешествие по имени жизнь надо отправляться честно и открыто».
Он терпеть не мог заранее договариваться о встрече. Ему не нравилось все, что требовало особых обязательств. Режиссер предпочитал, чтобы все, что он делал, за исключением фильмов, носило характер случайный и спонтанный. Любил кататься со мной по Риму без всякой конкретной цели, говоря: «Я люблю просто ездить по улицам. Поездка в определенное место никогда не приносит мне такого удовольствия, как бесцельная езда на машине. Постоянно сменяющиеся за окном картинки, почти как в фильме, одно из самых сильных впечатлений в моей жизни».
Те же ощущения у него вызывали пешие прогулки по Риму, и он никогда от них не уставал. Я надевала обувь на низком каблуке, единственно возможный вариант, когда ужинаешь с Феллини, который мог сказать: «После ужина неплохо пройтись до дома пешком», умолчав о том, что прогулка займет сорок минут. Когда подошвы изнашивались, Рим становился подходящим местом для покупки туфель на толстой подошве.
Куда бы мы ни шли, Феллини разыгрывал мини-пьесы о людях, сидящих за соседним столиком в ресторане, или принимался обсуждать характерные типажи, замеченные на улице. Во время поездки на машине либо прогулки пешком попадались лица или типы, которые привлекали его внимание. Он постоянно за кем-то наблюдал, особенно любил смотреть на зевак, глазеющих на витрины магазинов на виа Кондотти. В Риме все, кто мог себе позволить, одевались на этой фешенебельной улице, а прочие приходили сюда просто поглазеть на витрины. Поскольку виа Кондотти была закрыта для транспорта, мы шагали прямо посередине. Феллини указал на несколько модно одетых парочек с яркими пакетами и свертками, перевязанными ленточками, от Валентине, Армани и Бул-гари. На виа Кондотти женщины с гордостью несли свои покупки, их содержимое было легким, но дорогостоящим. Вот Феллини выделил красивую молодую женщину в сопровождении пожилого спутника. «Он отнюдь не ее дедушка, — заметил он. — Она — его любовный трофей. Видите, как он ею гордится?»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
