Когда я вошла на палубу брусчатого корабля, построенного в павильоне звукозаписи, меня тепло встретил Феллини: «Счастлив видеть здесь, Шарлоттина».
Я ответила: «Вы сказали, что если я буду судить о вас только по разговорам, а не по работе, то никогда не узнаю вас по-настоящему. Поэтому я приехала посмотреть на вас в роли режиссера».
Феллини наклонился вперед, прикрыл лицо рукой, чтобы никто не слышал его слов (чем привлек всеобщее внимание), и прошептал мне на ухо: «Тогда вам надо узнать меня в постели».
Я изо всех сил постаралась изобразить смущение.
Никто не расслышал слов, сказанных Феллини, но стоящая вокруг него толпа технического персонала, актеров и статистов получила возможность дать волю своему воображению, и, таким образом, мое появление привнесло в ход съемочного дня оттенок легкомысленного веселья. Это также разрядило напряжение; вся группа с готовностью приняла меня как желанного посетителя на площадке. Ни у кого не возникло вопросов по поводу моего присутствия.
Посерьезнев, Феллини сказал: «Шарлоттина, добро пожаловать на «Чинечитту», в мой настоящий дом».
Затем он представил меня тем, кто стоял рядом: «Это Шарлотта Чандлер. Она написала прекрасную книгу о клоунах, о братьях Маркс, особенно о великом Граучо. Взявшись писать о клоунах, она продолжает в том же духе, и сейчас пришла моя очередь». (В свое время Феллини говорил мне, что окружающие видят в нем директора цирка, в своих же глазах он — «клоун, а фильмы — арена цирка».)
Во время одной из наших первых бесед Феллини сказал:
«Чтобы работать в тесном сотрудничестве с людьми, неважно, долгом или коротком, мне необходима атмосфера теплоты и сопричастности. Мне необходимо, чтобы те, кто со мной работают, бьши близкими друзьями. Дружеские отношения скрепляют. Мы должны разделить прелесть общего приключения. А потом — общие воспоминания».
Для меня так оно и было. Каждая встреча с Феллини заслуживала того, чтобы оставить по себе неизгладимое воспоминание. Я не скучала ни минуты и каждый раз сожалела, что время нашей встречи истекло.
На съемочной площадке Феллини подходил ко мне между дублями; он мог начать шептать мне что-то на ухо, прекрасно зная, что за нами наблюдают.
«Завтра едем в Марокко», — говорил он мне шутливо.
«О да», — с энтузиазмом отвечала я.
Через неделю он мог спросить: «Хотите завтра поехать со мной в Стамбул?»
«Конечно», — не секунды не мешкая, отвечала я.
В этой словесной игре путешествие начиналось с его вопроса и заканчивалось моим ответом. Я не принимала сказанного буквально и не разочаровывалась. Общим у нас с Феллини был Рим, а больше мне ничего не было нужно. Тем не менее, я удивилась, узнав, сколько сердец было разбито предположительно нарушенными «обещаниями» Феллини. Предложи он полететь с ним на Луну, я бы тут же согласилась.
«Чушь подчас таит в себе наивысший смысл», — говорил он мне.
Во время съемок фильма «И корабль плывет» я наблюдала за тем, как Феллини безуспешно пытался добиться должного эффекта от одного из своих актеров, который, похоже, никак не мог достичь желаемого результата.
Тот должен был изобразить на лице крайнюю степень удивления, мельком увидев припавшую к палубе бледную и хрупкую девушку, закутанную в длинный серый плащ и капюшон. Феллини объявил перерыв, чтобы переговорить отдельно с каждым актером.
В следующем дубле фигура в плаще повернулась, чтобы взглянуть на актера, на сей раз изобразившего на лице необходимую реакцию.
Без ведома исполнителя Феллини заменил юное личико самым старообразным лицом, какое смог отыскать на студии.
Это был весьма своевременный розыгрыш, поскольку дубль удался.
На съемочной площадке Феллини постоянно что-то говорил и объяснял. Он удерживал плавное течение беседы в одном русле, старался распознать каждого и сохранить максимум взаимопонимания. Мог выйти на съемочную площадку и спросить: «Кому сегодня ночью приснился хороший сон?» Он натаскивал, умасливал, успокаивал, проигрывал все роли, включая женские. «Из меня получилась бы первоклассная нимфоманка», — говорил он всем. Тем не менее, за пределами съемочной площадки он никогда не был столь многословен. Он был человеком, довольно хорошо умеющим слушать. В разговоре с одним человеком часто бывал очень сдержан, а общаясь с самыми близкими друзьями, мог быть и молчалив. Феллини предупредил меня, что на съемочной площадке может столь сильно преобразиться, что я должна быть готова к тому, что едва ли его узнаю. Я его узнавала. Несмотря на то, что я и в самом деле заметила различие, которое он мне пророчил. Оно не было столь разительно, как он предполагал. Я догадалась, что трансформация происходила в глубинах его души.
Вся съемочная группа питала к нему безоговорочное уважение, чуть ли не благоговение. Казалось, все, начиная со звезд и кончая статистами, испытывают особый подъем от сознания, что участвуют в фильме Феллини. Даже представитель продюсера и наблюдатели от профсоюза, присутствовавшие в целях защиты собственных интересов, были очарованы легендарным режиссером.
Во время обеда, за пределами студии, когда Феллини был уверен, что вокруг нет любопытных глаз, он позволял себе немного расслабиться, физически и словесно. Почти каждый день, тем не менее, он питался вместе со всей группой, исполняя роль режиссера в течение всей трапезы, развлекая присутствующих своим остроумием и неподражаемой мимикой, комментируя каждое блюдо, предусмотрительно заботясь о том, чтобы всем хватило мест.
В течение долгих часов, проводимых на студии, Феллини пребывал в непрестанном движении, постоянно поддерживал устный контакт с актерами и техническим персоналом, но мне казалось, что он один. Его внутреннее «я» было защищено и в то же время поглощено фильмом, выстраивавшимся в его сознании.
Альдо Немни, преуспевающий бизнесмен и большой поклонник кино, впервые попробовавший себя в роли продюсера на съемках фильма «И корабль плывет», старался почаще вырываться из Милана, чтобы понаблюдать за гением Феллини в действии и попрощаться со своими деньгами. Он сказал мне, что Феллини — художник до мозга костей, безраздельно влюбленный в свое дело, вдохновляемый творческим процессом.
По правде говоря, Немни вложил деньги в это предприятие, только чтобы не упустить уникальную возможность сделать картину с Феллини, представившим проект ясно, умно, даже несколько сдержанно. Зато встав за камеру, отмечал Ненни, Феллини преображался в человека, уносимого порывом своей художнической страсти, живущего лишь своим делом, «абсолютно одержимым, как влюбленный, — все остальное не существует».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
