может прорезаться. Брезговать не буду ни я, ни, полагаю, родители.
Мне, чёрт подери, нужно, чтобы обо мне, о нас, говорили! Это и деньги, пусть даже сто раз опосредованно, и известность, и возможность поступить в престижный университет без длительной волокиты, в братство, обратить на себя внимание СМИ и серьёзных людей.
Здесь и сейчас! Не годы спустя, медленно нарабатывая репутацию, а резко, рывком!
… позволили нам очень немногое и недолго. Уже через несколько минут в помещении появились ещё какие-то люди, и вокруг нас завертелся какой-то дурацкий хоровод в нелепейшем цыганско-советском стиле.
Вместо дрессированного медведя какой-то массивный, отменно откормленный багровомордый генерал, разговаривающий густым, на грани инфразвука, басом, то и дело багровеющий до вовсе уж опасной окраски, и лупящий огромным, мясистым кулаком то по собственной ладони, то по опасно потрескивающему столу. Он не разговаривает, а гудит самолётным движком, разобрать можно немногое, и в основном это «сукины дети», «блядь» и тому подобная армейская лексика.
Вместо цыганок с монистами и «ай-люли» — чиновники из МИДа, пытающиеся задавить нас словами о статьях, постановлениях и прочей казуистикой, не имеющей, как мне кажется, хоть сколько-нибудь серьёзного отношения к происходящему.
Есть представители КГБ, какие-то мышастые люди из Комиссии, работники прокуратуры и прочая бесовщина. Они стучат кулаками, багровеют, цитируют цитаты, возмущаются, требуют и грозятся не позволить.
Я сперва теряюсь, но родители, что удивительно, нет. А потом…
… а потом я вижу в глазах этих советских бесов не только ненависть не по чину нам, мелким сошкам, но и, чёрт бы их подрал, неуверенность!
Это всё на живую нитку, и они сами не понимают, что же им, собственно, делать, и делать ли вообще…
Это тот случай, когда по окрику сверху, по гневному мотанию дряблым старческим кулачком, покрытым пигментными кровавыми пятнами, по брызганью слюной и предынфарктному состоянию, спускаются с поводка все собаки разом!
Вся эта громко лающая свора не понимает толком, что же им делать, но на всякий случай просто брешет громче и громче. Задача у них — не затравить, заполевать нас, а прежде всего показать себя в глазах вышестоящего начальства, и не дать этого сделать другим!
Старички не знают, как реагировать на внештатную ситуацию, но по давней, въевшейся привычке, изо всех своих старческих сил нажимают на идеологию. Вопреки ситуации и даже здравому смыслу!
А эти, гавкающие, не получившие толком инструкций, да и те, что есть, у разных свор несколько отличающиеся, поступают по тому же принципу, и… выходит то, что выходит. Бесовщина.
В отчётах и в газетах будут написаны нужные слова, а что информация разводится с реальностью…
… так пусть клевещут!
В газетах и по радио потом разъяснят всё подробно, а советские люди привычно осудят и подпишут, не читая и не вникая.
Во главе угла — не политика и экономика, и не здравый смысл, а только и исключительно идеология, густо замешанная на аппаратных играх, желание уязвить невесть кого здесь и сейчас, без оглядки на будущее.
Наверное, чиновники из МИДа понимают, не могут не понимать, что торговля собственными гражданами аукнется и санкциями[i], и политической изоляцией, и ещё целой кучей проблем. Но они играют по правилам, где во главу угла ставится не целесообразность, а идеология, притом начётническая[ii].
Да и может ли быть в СССР иное, если во главе страны люди, значительная часть которых не имеет высшего образования даже формально, а сами они добрались, дожили до своих постов не в честной конкурентной борьбе, работая с избирателями и доказывая делом свою профессиональную пригодность?
Это не шахматные партии, с просчётом множества вариантов на несколько ходов вперёд, и даже не шашки, а скорее «Чапаев», когда артритные старческие пальцы сшибают свои и чужие фигуры, расставленные на шахматном поле. С-стратеги, мать их…
Сколько денег, сколько сил было вложено и вкладывается заведомо провальные проекты Азии и Африки, сколько научных направлений в стране загублено росчерком пера в старческой руке. Какая, к чёрту, геополитика, какая стратегия⁈
— Та-ак… — выдохнул Леонид Иванович, откинувшись на спинку стула и сцепив руки перед собой. В его чуть сощуренных глазах читается напряжённая работа мысли, а потом…
— Подписывайте, — сказал он родителям, — всё подписывайте! Это ведь всё на самом деле…
Адвокат дёрнул плечами, не став договаривать, и в золотых очках представителя вражеской стороны отчётливо отпечаталась ненависть. В отличие от нас, он понял недоговоренное сразу…
Несколько мгновений спустя дошло и до нас с родителями, и те, переглянувшись, взяли ручки, не забывая, впрочем, читать внимательно то, что им предлагалось на подпись.
— Шулера, — коротко пояснила мама, нисколько не смущаясь стоящих рядом представителей советской стороны, — подсунуть могут что угодно.
Отец на это только угукнул, зябко передёрнув плечами — у него, по-видимому, есть личный опыт.
На эту реплику решили ответить сразу несколько советских…
… и я отметил, что уже отделяю себя от Них, и этот незримый водораздел после решения суда, сдвинул в нас что-то незримое, но очень-очень важное.
Молча наблюдаю, иногда несколько рассеянно поглядывая по сторонам, отмечая лица и эмоции, откладывая их на долгую память. Очень хочется всё это запомнить, потому что ситуация, на самом деле, крайне необычная, и сценки, считываемые эмоции, обрывки слов и фраз интересны необыкновенно!
— А ведь вам уже шестнадцать, молодой человек… — не сразу понимаю, что обращаются ко мне, и что этот бесцветный, с поджатыми губами, советский чиновник, вещает о том, что я могу остаться в Союзе и искупить…
… но у меня нет ни сил, не желания слушать эту ерунду. Он или дурак, говоря шестнадцатилетнему подростку об искуплении вины, или начётчик из института марксизма-ленинизма, а вернее всего, просто подлец, выслуживающийся перед начальством, и слова эти сказаны мне, но не для меня.
Родителям хуже, на них наседают с разных сторон одновременно, ведя при этом ещё и споры между собой. Сколько в этом искренности, а сколько выслуживания, не знаю, но полагаю, второго много больше.
Здесь и
