лейтенантом милиции, удалился, и мы остались предоставлены сами себе.
— Ну, вот и всё, — сказал отец после короткого молчания, притянув к себе меня и супругу, и некоторое время мы стояли так, и сердца наши бешено колотились.
— Ещё чуть-чуть… — уронила мама, не сказав больше ничего, только выдохнув прерывисто.
Немного погодя я отстранился от них и отошёл к зарешеченному окну, усевшись на подоконник, бездумно уставившись на растоптанный жарой двор.
— Не положено! — лязгнуло металлом. Костистый милицейский сержант, до этого невидимый, проявил свой тленный лик через решётку.
— Не положено! — ещё раз повторил он, злобно уставившись на меня. Видя, что я не понимаю его, да и не имею желания следовать непонятным запретам, он многообещающе оскалился щербатой гиеной, и отошёл куда-то недалеко.
Через пару минут в помещение вошло два милиционера и за каким-то чёртом закрыли окно, позволив оставить открытыми только форточки.
— На подоконники не садиться, к окну близко не приближаться, — забормотал один из них, — в форточку ничего не выкидывать, знаки не подавать…
Я с интересом уставился сперва на него, а потом в окно, за которым виднеется задний двор, на котором можно разглядеть только сараи, кусок стены и растущие за ней тополя, перекрывающие вид куда бы то ни было. В другом окне картина отличалась не слишком значительно…
… но переспрашивать не захотел — вид у милиционера, как у отменно выдрессированной служебной собаки, знающей несколько десятков команд, с соответствующим, собачьим интеллектом.
Спорить с ними не стали — нет никаких сил, ну и… ещё чуть-чуть, и всё это не будет иметь никакого смысла.
Да и хотя на улице жара, в здании суда, с его метровыми стенами, не то чтобы прохладно, но сносно, и форточек теперь, после ухода всей этой поганой бесовщины в погонах и без, в общем-то, достаточно. А вот попить…
Не долго думая, подошёл к двери и постучал, и на стук, сильно не сразу, открыли дверь, скрежетнув ключом. В проёме показался кусок немолодого лица и погон старшего сержанта.
— В туалет, — коротко доложил я, физиономия милиционера сморщилась недовольно.
— Ждите, — коротко, лязгнув голосом, как затвором, велел он, снова закрывая дверь.
— Действительно, не мешало бы… — задумчиво сказал отец, — в горле пересохло.
Время уже подбирается к позднему вечеру, а мы ни разу не выходили в туалет и не пили воды, так что и неудивительно.
Через пару минут дверь открылась и нас сопроводили в туалет под конвоем, бдительно следя, чтобы мы не пересекались с советскими гражданами, которые, по взмаху милицейских дланей, уступали нам дорогу или вжимались в стены коридора, испуганно глядя на таких, очевидно, опасных нас. Впрочем, время уже достаточно позднее, так что советских, равно как и антисоветских граждан, в здании суда немного.
Я свои дела сделал быстро, напившись до бульканья в животе и умывшись, а заодно, чтобы два раза не ходить, выдавил из себя несколько густых капель ядовито-оранжевого цвета.
Выйдя в коридор, подпер стену рядом с отцом, поглядывая на сержанта чуть поодаль, отпугивающего граждан от туалета. Вид у него бдительный и ответственный — ни дать, ни взять, не то пограничник Карацупа на ответственном участке границе, не то пограничная собака Индус — очень уж у него служебное, прямо-таки овчарочье выражение морды лица.
Мама, выглянув из-за двери, подозвала супруга, и они зашептались о чём-то.
— Думаешь? — с некоторым сомнением спросил отец, покосившись на сержанта.
— Да пусть хоть на месте расстреливают! — не совсем понятно ответила мама.
— Сержант, мы постираемся на скорую руку, — сообщил отец.
— Не положено! — возбудился служивый, сунувшись было в женский туалет, но тут же вылетев из него в густом шлейфе ругательств на нескольких языках и с отпечатком маленькой пятерни на физиономии. Он схватился было за кобуру, но почти тут же опомнился, и, побагровев от злобы, заорал, вызывая подмогу.
Следующие несколько минут прошли очень насыщенно и эмоционально, но потом лейтенант, сделав трагическое лицо, дал-таки отмашку, и сержант, как цербер в запретном коридоре, принялся нести службу, ворча всякое на своём, милицейско-собачьем языке, нехорошо косясь в нашу сторону.
— Будут они ещё у меня! — не совсем понятно, но очень воинственно высказалась мама, десяток минут спустя развешивая в отведённом нам помещении своё и отцово бельё. Они ещё, кажется, ухитрились не то чтобы помыться, но хоть чуть-чуть сполоснуться, так что теперь от родителей почти не пахнет застарелым потом, а настроение стремительно взлетело вверх…
… и я их прекрасно понимаю!
Не уверен, было ли так задумано на самом верху, или это, скажем так, эксцесс исполнителя, но неделя в камере, без возможности помыться и сменить бельё, это… чувствительно. А с учётом того, что так им, по задумке властей, и предстояло, судя по всему, улетать из Союза, то и тем более!
Какого чёрта нужны такие мелочные, мерзкие укусы…
… но впрочем, чего это я? У власти мелочные, мерзкие люди…
Спалось плохо, можно даже сказать, не спалось вовсе, так что ближе к утру, плюнув на всё и вся, встав со сложенных в несколько раз ковровых дорожек, служащих нам постелями, мы уселись прямо на полу, принявшись строить планы на будущее, и это, чёрт подери, оказалось очень увлекательным занятием! От перспектив аж кружится голова…
… и мы говорим, и строим планы, перебивая друг друга и смеясь, и планов — громадьё! Голова кружится от перспектив.
Жить и работать там, где хочется, и если где-то не нравится, то просто уехать…
… мало⁈
Не запрашивать характеристику с места работы, не потеть перед выездной Комиссией, не думать, наконец, о сложностях прописки! Просто… просто (!) взять и переехать туда, где мы захотим жить, и если захотим, если надо будет, то ещё, ещё, и ещё…
В разные страны, на разные континенты! Работать, учиться… да просто поехать в путешествие! В Африку, на Аляску, в Париж… просто взять, и поехать!
