и в Ватикане. Ламонт хвастался высоким положением Фумми среди Муссолини, но при этом настаивал на том, что он не имеет фашистских замашек. Фумми был, пожалуй, не столько фашистом, сколько конформистом, готовым пожертвовать своими принципами ради la dolce vita. Он был искусным рационализатором и даже когда сталкивался со зверствами итальянцев, утверждал, что критика может лишь поляризовать фашистскую партию и вывести на первый план более экстремальные элементы. Веселый, обаятельный и сентиментальный, Фамми составлял любопытную пару с холодным, патрицианским домом Морганов.
После войны J. P. Morgan and Company вступил в борьбу с Dillon, Read за бизнес с итальянским правительством. Ламонт стремился к эксклюзивным отношениям, как того требует Кодекс джентльмена-банкира. В 1923 году, через полгода после прихода к власти, Муссолини впервые встретился с Ламонтом, чтобы обсудить пути восстановления итальянского кредита. Поначалу Уолл-стрит воспринимал иль Дуче благожелательно, как человека, спасшего разоренную забастовками Италию от рук большевиков. О чернорубашечном терроре, в результате которого во время выборов 1921 года погибли сто человек, старались не вспоминать. Путешествуя по Италии, Джек Морган сообщал своему другу: "Мы получили огромное удовольствие, увидев революцию господина Муссолини". На первых порах Муссолини придерживался консервативной финансовой политики и не подпускал к ключевым финансовым постам доверенных лиц. Итальянская финансовая политика была чем-то вроде витрины для внешнего мира.
В течение пятнадцати лет отношений Ламонт и Муссолини составляли неправдоподобную пару. Ламонт был стильным и элегантным, с прекрасными манерами, множеством друзей и утонченным чувством прекрасного. Муссолини был неряшливым и небритым, неуверенным в себе мизантропом-одиночкой с мегафоническим голосом и черным взглядом на человеческие дела. Их отношения были похожи на "Красавицу и Чудовище", что скрывало одно сходство: оба они были бывшими журналистами и владельцами газет и были очарованы искусством связей с общественностью. Оба умели придать красивый словесный лоск уродливым вещам, и многое в их отношениях было связано с манипуляцией словами.
Ламонт не был апологетом Муссолини. Как обычно, путь к гибели состоял из множества маленьких шагов. Летом 1923 г. итальянские войска заняли греческий остров Корфу, и их бомбардировки мирного населения возмутили мировое общественное мнение. Если Лига Наций помешает ему, Муссолини обещал уничтожить ее. Ламонт сказал Фамми: "Думаю, вы должны знать от меня, что действия господина Муссолини в греческом вопросе вызвали у всех нас огромный шок". Факт оккупации беспокоил Ламонта меньше, чем ее способ: "Не было ни одной причины в мире, почему бы ему не занять Грецию мирным путем, вместо того чтобы стрелять и убивать несколько невинных гражданских лиц, включая детей". Возмущение было не просто гуманитарным, поскольку Ламонт понимал, что Корфу сделает невозможным финансирование, о котором он говорил с Муссолини в мае предыдущего года.
В следующем году насилие со стороны "чернорубашечников" усилилось. Сотни людей были убиты или ранены во время фальсифицированных выборов 1924 г., десятки судей были впоследствии уволены, а итальянская демократия была ликвидирована. Теперь Муссолини контролировал шесть из тринадцати кабинетов министров и три вооруженные силы. Впервые возник конфликт между деловыми обязательствами Ламонта по отношению к Италии и гуманным негодованием некоторых важных друзей, в первую очередь Уолтера Липпманна, который в газете "Нью-Йорк уорлд" осудил вторжение на Корфу. Вернувшись из Рима в 1924 г., Липпманн пообедал с Ламонтом и сказал ему, что дуче нужны эти жестокие выходки, чтобы удержаться у власти. Ламонт не возражал.
Как Ламонту справиться с растущим противоречием между его либерализмом и желанием расширить бизнес Morgan в Италии? Он бы скрепил это словами. У него был талант политика - говорить разными голосами с разными людьми. Он никогда не лгал, но искажал правду и притворялся, что встает на сторону каждого. Только Ламонту хватало ума держать все свои истории в порядке и облекать их во внешнюю последовательность. После ужина с Липпманном он написал князю Джеласио Каэтани, итальянскому послу в Вашингтоне, о состоявшейся беседе: "Все это похоже на глупые сплетни; тем не менее, я должен был держать себя в рамках, поскольку был хозяином". Это был более циничный голос, чем тот, который услышал Липпманн. Кивками, подмигиваниями и похлопываниями по спине Ламонт хотел сделать так, чтобы все были довольны.
Словесные перепалки стали сопровождаться определенным удобством видения, избирательным отсеиванием деталей. Так, приспешники Муссолини убили Джакомо Маттеотти, видного противника режима, что заставило депутатов-социалистов бойкотировать парламент. Однако когда в апреле 1925 г. Ламонт посетил Италию для встречи с Муссолини, он, казалось, не обратил внимания на эти ужасные события. Бональдо Стрингер, управляющий Итальянским банком, заверил Ламонта, что Дуче прибегает к тактике силового давления только в случае крайней необходимости. Вместе с Корлиссом Ламонты проехали по итальянским холмам и заехали на виллу Бернарда Беренсона "I Tatti", чтобы выпить чаю и побеседовать об искусстве итальянского Возрождения. После этого Ламонт написал такой панегирик: "Италия, по которой я путешествовал, казалась трудолюбивой и процветающей. Газетные заголовки в нью-йоркских и даже лондонских газетах показались мне преувеличенными. Все, как в правительстве, так и вне его, смеялись над этими историями об уличных драках, беспорядках, расстраивающих правительство, и т.д.". Вернувшись на 23-ю стену, Ламонт получил от Муссолини фотографию с автографом, которая теперь занимала такое же видное место на его стене, как ранее фотография Вудро Вильсона.
При изучении документов Ламонта создается впечатление, что в 1925 г. он совершил моральный скачок и встал на сторону Муссолини. В тот год ходили слухи, подстегиваемые поездкой Ламонта, о срочном кредите Моргана в размере 100 млн. долл. Отчасти Муссолини хотел получить деньги Моргана на восстановление Рима как памятника своему маниакальному великолепию. Новый государственный секретарь Фрэнк Келлог дал понять, что кредит не будет предоставлен до тех пор, пока Рим не рассчитается с Вашингтоном по военным долгам на сумму более 2 млрд. долл. В октябре 1925 года Муссолини направил в Вашингтон миссию во главе с министром финансов графом Джузеппе Вольпи для переговоров о долгах.
Когда вопрос о предоставлении крупного займа в 100 млн. долл. стоял на волоске, Ламонт совершил свой самый поразительный сдвиг в отношениях с Муссолини, который вышел далеко за рамки элементарных банковских требований. Этот бывший чемпион Лиги Наций начал обучать итальянского диктатора тому, как апеллировать к англо-американскому мнению. Он кормил его приторными фразами, языком, который позволял сделать предосудительную политику приемлемой за рубежом. Современный человек, Ламонт знал, что любой товар, если его привлекательно упаковать, можно продать публике. Итальянская проблема была переосмыслена как проблема связей с общественностью. После того как Муссолини приостановил работу городских советов и заставил парламент принять сразу 2 364 декрета, Ламонт отправил Фумми на рассмотрение дуче
