Голос. Его принес ко мне керидвенский ветер, та кровь, в которой я была испачкана, и золотая маска, раскалившаяся прямо на лице. Все прочие звуки исчезли — остался лишь незнакомый женский глас и биение моего сердца, эхом стучащее в ушах. Кажется, Солярис звал меня. Кажется, снаряды баллист снова летели в нашу сторону. Но я видела лишь замок, похожий на волчий клык, и видела ту, что сидела в самом его основании — так близко к плачущим людям, так близко к смерти, что текла прямо с ее рук, израненных витражными стеклами.
На ней был традиционный для Керидвена кафтан с черным кружевом и волчьим мехом, диадема из червленого серебра и длинная юбка со шлейфом, какие надевают на свадьбу, не на войну. Белокурые волосы, забранные в две длинные косы по бокам, и голубые глаза в обрамлении таких же светлых ресниц. Кровь распускалась на ее рукавах, как цветы, капая с кончиков вспоротых пальцев. Она была ярлсконой — и служила королевской вёльвой самой себе. А теперь провозглашала себя еще и королевой Керидвена.
— Ты прямо как твой отец… Кем бы ты стала, останься на троне? Как хорошо, что Круг этого не узнает.
Кап-кап-кап. Кровь снова льется. Она порезала и без того свежую рану еще раз, глубже, яростнее. Огонь, распускающий фиолетовый дым по заднему двору ледяного замка, слизал ее и обратил в порчу.
— Королева Рубин и дракон Солярис. Спасибо, что убивали моих людей, — сказала Омела, глядя мне в глаза через десятки лиг, которые разделяли нас, но вдруг перестали быть помехой. — На вас их кровь, а значит, на вас кровь моя. Вы помечены Керидвеном. Так познайте же его вьюгу!
То, что вдруг ударило меня в грудь, вовсе не было обычной вьюгой. То был сейд, и исходил он не издалека, а буквально от меня самой: следы крови, собранной меж чешуйками брони, ожили, и кровь эта потяжелела, сдавила со всех сторон, норовя сломать и выкрутить кости. Сейд распространялся по телу вместе с ней, шипя и обретая форму. Так захлопнулась ловушка. Солярис чувствовал то же самое, потому и задрожал, заметался в воздухе и разразился таким душераздирающим криком, что мне самой захотелось кричать.
Грудную клетку пережало. Прорези в маске подернуло красной пеленой, и я вцепилась в них ногтями, пытаясь счистить ползущую по лицу керидвенскую кровь.
«Река… Река!» — прохрипел Солярис, с трудом развернув корпус к берегу.
Это была наша единственная надежда — искупаться в воде и смыть с себя ядовитую вражескую кровь вместе с сейдом. Но до реки было слишком далеко, а крови — слишком много. Крылья Соляриса двигались вяло и порывисто, и тело накренилось вбок. Похоже, он, как и я, даже не видел, куда именно мы летим. Каждый дюйм кожи пылал и болел так, будто меня поливали горящим воском, и, оставив надежды спасти себя, я принялась спасать Соляриса: тереть рукавами его бока и голову, счищать кровь, раздирая пальцы. Пока голос Омелы не сказал:
— Вот и все.
Кровь потекла по одежде вниз и собралась на поясе, удерживающем меня на сгорбившейся спине Сола. Звенья колец надломились под ее силой, а затем разлетелись в воздухе. Пояс отстегнулся, и я упала вниз.
«РУБИН!»
Солярис не мог летать без меня, а значит, падал тоже. Однако я не видела его за круговоротом зелени, снега и облаков. Керидвенская кровь наконец-то ушла с глаз и тоже разлетелась по ветру, оставив мою броню и меня саму в покое. Сейд был Омеле больше не нужен — не он принесет мне смерть, а удар об землю.
Вот, значит, какова моя судьба — уцелеть, упав с дракона целых четыре раза, но умереть в пятый. Погибнуть бесславно, не в бою, а от того, что было для меня родной стихией и величайшей отрадой. Не дождаться победы иль поражения, не узнать, соединятся ли судьбы драконов и людей. Не оплакать погибших и не воздать почести живым.
Омела была права: армии не станет, как только я умру — и Дейрдре не станет тоже. Мидир, Гвидион и Ллеу — если последний выживет — будут пытаться сдержать его, но распад неизбежен, как сожжение моего тела на погребальном драккаре. Дейрдре отойдет Керидвену, Немайну или, того хуже, превратится в еще одни Дикие земли, придя в запустение. Мое наследие канет в небытие, и там, в сиде, когда отец встретит меня в Тир-на-Ног, он спросит: «Почему ты не удержала его, когда могла? Почему не сберегла то, что я тебе доверил?»
Где-то протрубил горн. Все кружилось, земля оказывалась то внизу, то сверху, но каким-то образом взгляд все равно нашел небо. Серые облака разошлись, пепел смешался с мокрым снегом, и догорающий закат, к которому уже склонился этот страшный день, окрасил мир в цвет вина и золото моих будущих саванов. Казалось, легкие лопнут раньше, чем я успею достичь земли. Холодный воздух в очередной раз наполнил их до отказа, когда я вдруг вспомнила о деревне Лофорт к югу моего туата, где тоже падала бесконечно и бесконечно вниз. Там же я впервые повстречала Красный туман. Почему-то я хорошо помнила его нежные объятия, которые спасли меня от неминуемой гибели, и всего несколько царапин да синяков, которыми отделалась по итогу.
Красный туман защитил меня тогда — и он мог защитить сейчас.
«Почему ты не удержала мое наследие, когда могла? — снова спросил меня отец. — Почему не сберегла то, что я тебе доверил? Почему не сберегла себя?»
Если я умру, то все и для всех закончится. Если я выживу, будет то же самое, но у меня по крайней мере появится время это исправить.
— Селен, — прошептала я, глотая режущий горло воздух и собственный крик. — Селен! Помоги мне. Спаси меня, Селенит!
Но ничего не произошло. Мое сознание цеплялось за фрагменты прошлого, в которых мелькали его красные глаза, красные волосы, урчащий голос, запах крови или имя, которое он выбрал себе сам. Я взвывала к нему всем своим естеством — к той своей половине души, что была заточена на обратной стороне мира, — и повторяла его имя снова и снова, как молитву богам, которых он убил.
Селен. Селен. Селен.
Приди. Приди. Приди!
— Ты наконец-то позвала меня, Рубин.
В тот миг, когда надежда почти оставила меня, мир наконец-то перестал кружиться и остановился. Небо очутилось сверху, а земля — снизу, как положено, и всего в нескольких дюймах от моих висящих ног. Что-то крепко держало меня под поясницу и колени, избавив от страха и отчаяния. Меня обнимали, гладили по спине и плечам, словно баюкали перед отходом ко сну. В фарфорово-белых руках Селена было так комфортно и безопасно, что казалось, будто нет ничего более естественного, чем находиться в них.
— Госпожа, — прошептал он, наклонившись ко мне. — Я теперь с тобой.
Его алые ресницы трепетали вокруг таких же алых глаз, а волосы стекали по плечам кровавым дождем. Он носил всю ту же рубашку с цветочной вышивкой и дорожный плащ, в которых был, еще когда совиные крылья заключили его в клетку. Несколько коричнево-рыжих перьев еще торчали из-под его воротника, как напоминание о том, что же я натворила.
— Госпожа, — повторил Селен, смакуя каждый звук моего имени, и аккуратно поставил меня на землю. Ноги подкашивались, не слушались, как и все остальное тело. Дрожащими пальцами я по-прежнему хваталась за шею Селенита, не в силах поверить, что все еще жива и стою посреди Керидвена на старом поле битвы. Похоже, я упала с Сола на краю Поющего перевала, недалеко оттуда, где он меня и подобрал. Видимо, и впрямь полетел не ту в сторону, когда искал реку. Случайно полетел обратно… Но где же он сам тогда? — Эй, госпожа, я здесь. Посмотри на меня. Не бойся. Скажи, чего ты хочешь? Просто попроси.
Селен наклонился еще ниже, привлекая мое внимание, и его длинные волосы лизнули мои щеки, как огонь. От него ничем не пахло — абсолютно ничем. Вездесущая пустота, которой он являлся, хоть и нежная ко мне, как шелк. Руки у Селена были шелковыми тоже: он погладил меня по золотой маске, стирая с нее слезы, просочившиеся сквозь прорези для глаз, и терпеливо ждал ответа. Падение перемешало в голове все мысли, стерло все слова, предупреждения и клятвы.
Я уже призвала проклятье — да будет оно проклинать.
