Однако все — и избранный королем девиз, и сплетенные вместе золотые инициалы, и крик герольда — говорит им: «Нет!» Воля Господа, упорство моей матушки, слово, данное мною Артуру, и судьба Англии привели меня к сегодняшнему торжеству: в колыбели лежит мой сын, английский наследник, а король Англии во всеуслышание заявил о своей любви ко мне!
Я прикасаюсь концами пальцев к губам и посылаю поцелуй мужу. Его забрало поднято, голубые глаза сверкают. Его любовь согревает меня, как горячее солнце моего детства. И впрямь на мне печать благословения Господня. Я пережила вдовство, отчаяние и потерю Артура. Ухаживания старого короля не соблазнили меня, его враждебность не сломила, ненависть его матери не погубила. Любовь Генриха чрезвычайно приятна, но не в ней мое спасение. Мое спасение во мне самой. По воле Господа я сама, своими силами вышла из тьмы нищеты и отчаяния к блеску и свету. Я сама сделала себя женщиной, которая смело смотрит в лицо жизни и смерти и справляется и с той и с другой.
Помню, однажды, когда я была маленькой, моя матушка молилась перед битвой, а помолясь, поднялась с колен, поцеловала крестик слоновой кости и сделала знак придворной даме, чтобы та принесла ей доспехи. Я подбежала к матушке и попросила ее не идти на бой. Зачем ей скакать туда, если Господь нас любит? Если на нас Его благословение, зачем нам воевать? Разве Он не может просто прогнать мавров прочь?
— На мне печать Господа, потому что я избрана совершать за Него Его работу. — Она опустилась на колени и обняла меня. — Ты хочешь спросить, почему не предоставить Господу самому метать молнии в гадких мавров?
Я покивала головой.
— Я и есть эта молния, — с улыбкой сказала мне матушка. — Я и есть та Господня гроза, которая гонит их прочь. Сегодня Он выбрал не грозу. Он выбрал меня. И ни я, ни черные грозовые облака не вправе Его ослушаться.
Я машу Генриху платком, и он, опустив забрало, поворачивает коня. Теперь мне ясно, о чем говорила матушка, когда сравнивала себя с грозой. Господь избрал меня, чтобы я стала солнцем Англии. Мой долг — принести Англии счастье, процветание и безопасность, и я выполняю его, направляя короля к верному выбору, обеспечивая престолонаследие, защищая пределы страны. Я королева Англии, избранная Господом, улыбаюсь Генриху, в то время как его огромный черный конь медленно трусит к краю арены, улыбаюсь жителям Лондона, которые кричат: «Благослови Бог королеву Екатерину!», улыбаюсь сама себе, потому что действую по воле Господа и моей матушки и Артур ждет меня на небесах.
Десять дней спустя, когда я, королева Екатерина, была на седьмом небе от счастья, мне принесли весть, хуже которой я ничего в жизни своей не слышала.
Хуже, чем смерть моего супруга Артура. Я подумать не могла, что бывает что-то страшнее. Оказалось, бывает. Это несравненно хуже, чем годы моего вдовства и ожидания. Хуже, чем пришедшее из Испании известие о кончине моей матушки. Это хуже всего.
Умер мой сын.
Я потеряла всякое ощущение реальности, все плывет перед глазами. Наверно, Генрих рядом, и Мария, и леди Маргарет, но я их не вижу. Я ухожу к себе в комнату и велю закрыть ставни, запереть двери. Но уже поздно запираться — самая страшная весть провозглашена, и за дверью от нее не укрыться.
Я не выношу света. Не выношу звуков повседневной жизни, текущей рядом. Я слышу, как смеется паж в саду за моим окном, и не понимаю, как может кто-то смеяться, когда моего сыночка больше нет.
Мужество, которое поддерживало меня всю мою жизнь, обратилось в тонкую нить, паутину, в ничто. Моя сияющая уверенность в том, что я иду путем, проторенным мне Господом, и что Он мне помощник, нынче кажется детской сказкой. Во тьме моей комнаты я погружаюсь в пучину отчаяния, которую моя мать познала, потеряв своего сына, и которой не смогла избежать Хуана, утратив обожаемого супруга. Это проклятие моей бабки, черной кровью текущее в венах женщин нашей семьи. Я такая же, как они. Оказалось, я ошибалась, я совсем не та женщина, что готова перенести любую потерю. Просто дело в том, что доныне я не теряла никого, кто был дороже мне, чем сама жизнь. Когда умер Артур, сердце мое разбилось. Но теперь, когда умерло мое дитя, я хочу, чтобы оно перестало биться.
Зачем продолжать жить, если у меня отняли мое невинное, безгрешное дитя? И почему, почему его отняли?! Как Господь мог такое допустить? В тот момент, когда мне сказали: «Мужайтесь, ваше величество, с принцем беда», — я утратила веру в Бога.
У него были голубые глаза и крошечные, совершенно как настоящие, ручки с ноготками-раковинками. А ножки… его маленькие ножки…
Леди Маргарет Пол, которой было поручено командовать детской, вошла к королеве без стука, без приглашения. Вошла и опустилась на колени перед Екатериной, которая, ничего не видя, не слыша, сидела у огня, окруженная камеристками.
— Я пришла молить прощения у вашего величества, хотя не сделала никакой ошибки, — ровным голосом произнесла она.
Екатерина подняла голову:
— Что такое?
— Ваше дитя умерло, порученное моему попечению. Я пришла умолять прощения. Клянусь вам, я не допустила оплошностей. Но ребенка нет. Принцесса, я глубоко сожалею.
— Вы всегда рядом, — спокойно, но с неприязнью отозвалась Екатерина. — В самые страшные моменты моей жизни.
Леди Пол отшатнулась:
— Поверьте, не по моей воле.
— И не зовите меня принцессой.
— Простите, ваше величество, я забылась.
И тут, впервые с черного дня, Екатерина выпрямилась в кресле и посмотрела в лицо другого человека, увидела глаза своей испытанной подруги, новые морщинки вокруг ее рта и поняла, что утрата сына — это не только ее личное горе.
— Боже мой, Маргарет! — воскликнула она и упала в ее объятия.
— Екатерина! — прижав королеву к себе, выдохнула леди Пол.
— Как мы могли его потерять?
— На все воля Господа. Придется принять это. Придется смириться.
— Но почему?!
— Кто же знает, принцесса, почему одного казнят, а другого милуют? Вы же помните…
И по дрожи, пробежавшей по телу королевы, леди Маргарет поняла, что, конечно, та помнит.
— Никогда не забываю. Ни на день. Но почему?!
— Воля Господа, — повторила леди Маргарет.
— Я этого не перенесу, — тихо-тихо прошептала Екатерина, чтобы другие не слышали, и подняла залитое слезами лицо с плеча подруги.
— Ах, Екатерина! Вынесешь. Научишься выносить, — с бесконечным терпением сказала леди Пол. — Другого не остается. Можно гневаться на судьбу или заливаться слезами, но, в конце концов, приходится все выносить.
Екатерина медленно вернулась в свое кресло. Леди Маргарет с естественной грацией осталась на коленях, не выпуская рук королевы.
