Выяснялось много интересного. Табак или вино, например, были запрещены горцам как греховные, но эти запрещения уберегали бедные семьи и от разорения, к которому вели слабости глав семейств.
Слишком открытые наряды женщин, по мнению горцев, не столько обличали в них порочность, сколько вредили общественной нравственности, подвергая опасным соблазнам добропорядочных мужчин. Хаджиява не переставал мучить и другой вопрос: зачем у дам такие большие кринолины, если не хватает ткани закрыть плечи и такие глубокие декольте? Шамиль выражал свое недоумение более деликатно, спрашивая: не холодно ли дамам в таком виде?
Вставание при появлении дам и всеобщее целование у них ручек для горцев было делом и вовсе непостижимым. В горах все было наоборот: это женщины вставали при появлении своих защитников-мужчин, а руку можно было целовать только у имама или больших ученых в знак глубокого почтения.
Впрочем, над странностями этикета горцы еще готовы были размышлять, но отношение к явным преступникам приводило их в изумление. Однажды собачка истопника спугнула своим лаем конокрадов, которые проломили стену в конюшне и собирались увести прекрасных коней, подаренных царем Шамилю. Тогда горцы как следует вооружились и устроили в саду засаду, собираясь встретить воров пулями. Когда же Руновский объяснил, что убивать воров, даже застигнутых на месте преступления, нельзя, а надо изловить их и представить к властям для суда и следствия, горцы только разочарованно присвистнули. «Наш закон лучше,— убеждали они Руновского,— вора надо убивать на месте!»
«Роза Кавказа» в Калуге
К середине июля вернулся счастливый Гази-Магомед со своей прекрасной Каримат. Дагестанское начальство не сочло возможным нарушать священные узы брака, жена была возвращена мужу и отправилась с ним в Калугу.
Убедиться в том, что «роза Кавказа» действительно так хороша, как о ней говорила молва, Руновскому не удалось. Каримат почти не выходила из дома, а если и выходила, то Гази-Магомед бдительно охранял ее целомудрие, не позволяя заглянуть под покрывало даже знатным дамам.
Большей же частью в доме говорили, что Каримат больна. Доктора помогали чем могли, но излечить «тоску по родине» так никому и не удалось. Чтобы как-то скрасить затворническое пребывание женщин в Калуге, им было разрешено по вечерам выходить на прогулки в сад и изредка, но также по вечерам, совершать в коляске прогулки по городу.
Каримат любила своего мужа и видела в нем будущего властителя Дагестана. Но в Калугу ехала без особого желания. Привыкшая к свободе, она не хотела превращаться в пленницу, даже если клетка ее будет «золотой». Она уговаривала мужа вернуться на Кавказ, где власти вполне могли сделать его новым главой горцев, хотя и без духовных полномочий. Гази-Магомед и сам подумывал о возвращении на Кавказ, но не мог оставить отца одного. Тогда Каримат приводила в пример его брата Магомед-Шапи, делавшего успешную карьеру в Петербурге. Но и это не убеждало ее мужа. Он обещал вернуться, но позже. Каримат твердила, что позже — будет слишком поздно, чтобы сын смог получить в наследство от отца весь Дагестан, а не только звание сына бывшего имама. Она считала, что раз Шамиль проповедовал свободу, то и сын его волен свободно вернуться на родину. Она убеждала Гази-Магомеда, что остались еще мюриды, готовые к новой борьбе и ждущие лишь искры, чтобы взорвать Кавказ, как бочку с порохом.
Новое посещение столицы
Вскоре в Калуге была получена телеграмма, в которой Шамиль приглашался в Петербург на высочайшую аудиенцию и для встречи с Барятинским. Вскоре прибыл и фельдъегерь с приказом препроводить имама в столицу.
В конце июля Шамиль с сыном и зятьями, в сопровождении Руновского, отправился в Петербург.
До Москвы они ехали в экипажах, а затем пересели на поезд.
На вокзале в Петербурге их встретили Магомед-Шапи и старый знакомый полковник Богуславский. Гости, как и в первый раз, остановились в гостинице «Знаменская» и встретили то же радушие петербургской публики.
В ожидании царской аудиенции Шамиля, на пароходе великого князя Константина, повезли в Петергоф. Там его радушно встретил князь Барятинский, произведенный уже в генерал-фельдмаршалы. Барятинский еще числился в прежних должностях, но война подорвала его здоровье, тяжелые ранения все чаще давали о себе знать, и он вынужден был лечиться.
Своей красотой и невиданным великолепием Петергоф затмил все, что горцы видели прежде в России. Повсюду тут витал дух Петра I, а убранство поражало роскошью.
Начиная с Петра, Петергоф переделывался каждым царем на свой лад. Лучшие архитекторы и скульпторы от Д. Кваренги до П. Клодта трудились над украшением его многочисленных дворцов, павильонов, парков и островов. А братья-мебельщики Гамбсы создавали обитателям Петергофа поистине царский комфорт.
Гостям показывали все — от монументальных дворцов с коринфскими колоннами и «Помпеи» до стилизованной «русской избы» и водяной мельницы. Все так напоминало театральные декорации, что здесь даже представлялся балет «Наяда и рыбак».
Фигура Самсона, раздирающего пасть «шведского» льва, из которой извергалась хрустальной чистоты струя, ослепляла золотом, а над другими фигурами, из которых тоже били фонтаны, горели радуги.
Гости несколько часов гуляли по дворцовому саду, в котором было множество диковинных вещей. Искусственные деревья обдавали их прохладной росой, в густой листве пели чудесные птицы, а в прудах плавали лебеди и игрушечные копии «потешных флотилий» Петра.
Из Петергофа гости прибыли по морю в Кронштадт. Шамиль уже был здесь в свой первый приезд в Петербург, но теперь он увидел, как строятся эти огромные корабли.
На следующий день гости посетили стеклодувную фабрику, где им показали, как из простого песка делается стекло, а из него — прекрасная посуда.
В Петропавловской крепости они посетили могилы Николая I и других царей, а затем отправились на монетный двор, где увидели, как чеканятся серебряные деньги. К полудню их привели к пушке, которая выстрелила ровно в 12 часов и по которой Шамиль проверил свои часы, как это делали все петербуржцы.
Затем гостей привезли в зоопарк, поразивший горцев обилием невиданных зверей, птиц и морских животных. Их особенно развеселил говорящий попугай, которого Магомед-Шапи пытался научить аварским словам, говоря, что у его новых друзей это не получается, так, может, хоть попугай что-нибудь выговорит. Но попугай твердил только «Здравствуйте, господа» и «Подайте на пропитание». Гостям показали и огромную змею, которая напомнила Шамилю змею еще большую, с которой ему пришлось схватиться в детстве.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
