Читаем без скачивания Том 1 - Николай Лесков

Князев. Чурилка ты, как посмотрю я на тебя, а не купец! Что, будем так к примеру рассуждать, — что, если я напьюся допьяна, да в твоих глазах полезу в реку — пустишь ты меня? Топись, мол, Фирс Григорьич, я с тебя твоей воли не снимаю? или поприудержать безделицу? Что тебе долг-то твой христианской повелевает?

Мякишев. Да христианский долг, конечно…

Князев. Ну то-то и оно «конечно». Не то что просто приудержишь, а если буянить стану, так и свяжешь да положишь, пока умирать охота пройдет. Не что иное и с ним делают: он топиться хочет, а мы его удерживаем; он буянит — что делать, мы его свяжем.

Мякишев (тыкая в стол пальцем). Вот это-то вот, свяжем-то… слово сие жестоко есть.

Князев. А если Марьюшка к тебе назад придет на хлебы, да не одна еще теперь, а с внучками, которые всё есть-то просят, сие не жестоко будет?

Те же и Анна Семеновна.

Анна Семеновна (входя с сердитой миной. К мужу). Да ты чего с ним, Фирс Григорьич, говоришь-то? О чем? Он ведь небось не понимает.

Мякишев. Небось понимаю.

Анна Семеновна (мужу). Ну как же! Не мало ты когда что-нибудь понимал. Видишь, осовел совсем; все спит. Теперь вон май месяц — народ в реке купается, а он, точно кот, все на лежанке трется. (Князеву.) Не слушай ты его, сват, ни в чем. Нечего его слушать. Делай, как ты сам знаешь. Ведь ты у нас, все знают, какой ты умный; тебя умней никого в городе нет.

Князев. Да, дураком не ставили.

Анна Семеновна. Да и Марьюшка вчера у меня вечером также была, так то ж говорит: как, говорит, дяденьке Фирсу Григорьичу, говорит, угодно, а надо, говорит, его ограничить. Не так, чтобы вполне, говорит, ограничить, а чтобы он только, говорит, ни до чего бы не доходил; а я бы, говорит, всем распоряжалася.

Князев. Ну разумеется она.

Анна Семеновна. Потому что иначе она его никак с собой к любви не приведет. Видишь, вон он как позавчера без всякого стыда махнул к Маринке, так и теперь до сих пор там… и не бывал к жене. Легко это ей, Маше-то? Да и скажи ж, сват, сделай милость, — скоро ее, Марину-то, вышлют? Ведь неприятно это нам, что она тут живет.

Князев. Ну погоди, вышлют. Надо, чтобы добро-то прежде было в ваших руках, а тогда в ваших руках и правда будет.

Анна Семеновна. Разумеется так! (Мужу.) А этот еще упирается.

Мякишев. Мне суда страшно.

Анна Семеновна. Какого это суда?

Мякишев. Страшного суда господня.

Анна Семеновна. Так, стало быть, суд-то этот над тобою над одним, что ли, будет? Над всеми ведь этот суд будет. Так ведь на то же человеку положена молитва — отмолить можно. Да тебе и отмаливать-то нечего: ты молчи, да и только. Я, мол, что все, то и я; я ничего не знаю. Так тут и греха нет.

Князев. Вот видишь, жена-то у тебя какая мозговитая.

Мякишев машет рукою и уходит.

(По уходе Мякишева, фамильярно и с своеобычным куртизанством, к Анне Семеновне.) Ах ты, копье мурзомецкое! Гляди, как она командует.

Анна Семеновна (улыбаясь из-под брови). У тебя научилась.

Князев (вставая и потирая поясницу). Э, девка, уж я и сам-то все позабыл: старо становится и ветхо.

Анна Семеновна. Нет, видно, ты стар-то никогда не будешь. У тебя, у старого-то, все, слышно, идет не по-старому, а по-молодому.

Князев. Толкуй. Нет, девушка, того уж нет, что тебе, может, помнится. Третьего дня, вечером, вздумал было на кладбище прогуляться. Приехал, ан уж ворота заперты и сторожей нет. Ах вы, волк вас съешь совсем! Через ограду думал перескочить… Что ж ты думаешь, ведь насилу перелез. (Бьет себя по коленям.) Тут-то вот… в хрящах-то жестоко стало… не то, что бывало… Помнишь, Нюра! где нам с тобой большой дороги не было? А-а! Помнишь, что ль?

Анна Семеновна (потупляя глаза и разбирая бахрому у платка). Чай ведь не вовсе беспамятная.

Князев. Ах ты, беспардонная! Уж я там, по кладбищу-то ходючи, тебя вспоминал, вспоминал, да и счет с памятью забыл. И тут-то Нюша; и вот здесь-то она; и вот тут не без нее… Тпфу ты, грехи наши тяжкие!

Анна Семеновна. Не со мной ты с одной там прогуливался: у тебя стать вешать — до Москвы на столбах по одной не перевешаешь.

Князев (перебивая). Да не про то, глупая! Я говорю, что, тебя вспоминаючи, вспомнишь, какой народ-то был. И промеж вашей сестрой, промеж бабами тогдашними, и то люди были. И строгость была, и мужья, и свекровьи, а у нас все, бывало, свое идет: о полвечерни режешь себе прямо на могилки; а Нюша уж там… (Заигрывает с ней.) Сидит, разбойница, на камушке в кленочках… дожидается… А-а? Ни за что не обманет… А? Помнишь, что ль? (Ласкает ее и смеется.) Хе-хе-хе-хе! Эх ты; звезда восточная!

Анна Семеновна (с притворным неудовольствием). Да ну тебя совсем! Нашел, про что и вспоминать? Знать, видно, молодые-то уж нонче прочь гонят, так хоть про старое поговорить.

Князев. Опять же не про то! Что молодые! Тпфу!.. Козлихи они все нонче, и совки, да неловки. Их самих-то надо еще по всякий час учить… (Поглаживая ее по плечам.) Не то, что вот эта мать-лебедушка: босой ножкой, бывало, выйдет, встретит и проведет и выведет… (Берет ее за руку.) Ишь, окаянная, и теперь еще пульсы бьются!

Анна Семеновна (не совладевая с довольной улыбкой, отталкивает Князева). По-оди про-очь!

Те же и возвратившийся Мякишев (входит и заводит у двери часы).

Князев (отходя на авансцену). Глупа, как ступа конопляная, эта женщина, а с большим огнем была. Чуть-чуть, бывало, ей кивни, она уж тут — и время выищет, и случай, и, как звезда, куда положено и катит. Смерть люблю таких женщин за обычай! (Секундная пауза.) Вот у Марины обычай совсем другой: это репеек колючий… (Опять короткая пауза.) Ну, да я и этаких тоже люблю. (Смеясь.) Хуже себе ничего не могу представить, как то, что после моей смерти на земле вино, деньги и красивые бабы останутся!.. (К публике.) Вот так-то рассуждайте, кто как любит! Говорят: «я тебя всем сердцем люблю». По-моему, это ничего не значит. А я вот (потирая большими пальцами концы других пальцев)…я все чувствую… как только вспомню про Марину… так физические нервы мои болят. Особенно вот тут, вот в самых в пальчиках ноет… Весь болен даже стану; а мне свое здоровье мило… Да уж по этому по одному мне нельзя пожалеть Молчанова… нельзя, никак нельзя… я болен!.. Я не виноват, что это у меня так не проходит!

Мякишев (подходя). Знаете, я что? (Махнув рукой.) Я молчать буду.

Анна Семеновна. Давно б вот так-то лучше.

Те же и Дробадонов.

Дробадонов (входя, про себя). С лучком.

Мякишев. А, брат, Калина Дмитрич, здравствуй! Как? все ли в своем?

Дробадонов. Живу. Благодарю покорно. (Садится.)

Князев (про себя). Глядите, пожалуйста, этого только и боялся: и этот жук-отшельник выполз. В два года раз на сходку ходит, а нынче явился… Противный человек. Все его любят, а я век целый его терпеть не могу. Но нынче ему подстроено, — спотыкнется.

Те же, Гвоздев и Минутка.

Гвоздев. Хозяевам и Фирс Григорьичу.

Князев. Здравствуй и ты, Илья Сергеич! А что, как твоя супружница?

Гвоздев. Благодарю покорно — опасности нет, — свинка у нее сделалась.

Минутка. В самой вещи свинка?

Князев. Ну… ты опять с своей самой вещью! У русских свинки в горле бывают. (Гвоздеву.) Фиалкового меду надо давать.

Те же и Варенцов.

Варенцов (Князеву). Здоровья всякого.

Князев. Спасибо, брат, спасибо. Что это у тебя забор, что ль, новый нынче будут ставить?

Варенцов. Нет, старенький пересыпаю, Фирс Григорьич. Что! уж с этими заборами у нас одна беда: без забора скотина все повытравит, а поставь забор — сейчас его народ на топку растащит.

Те же и Канунников, которому Князев подает руку и удерживает ее в своей руке.

Князев (Гвоздеву). А ты взакрой вели забор-то забирать, не на шипы чтобы сажали доску, а взакрой: доска взакрой сидит плотнее; а сверху скобочку пускай прибьют: так вот оно живет и плотно. А что воришки, так мы с головою на воришек открыли средство: на той неделе голова предложит приговор, чтоб их при первом же наборе всех без очереди сдать. В газетах поместим, чтоб всякий знал и, уж попавшись бы, на общество не плакался. (Канунникову.) А ты, наш Баян Петрович, будто нездоров?