Ромул втайне ликовал, и даже сдержанный Тарквиний радовался.
Когда корабль подошел поближе к причалу, там появился коренастый человек, одетый в чистую белую мантию, державший в руках дощечку и стилос. Он что-то кричал и нетерпеливо махал руками, указывая на свободное место, где дау могла бы бросить якорь.
— Портовый надзиратель, — заметил Тарквиний. — Он мог бы порассказать много полезного.
— И наврать с три короба, — отозвался Ахмед.
Судно причалило рядом с толстопузым купеческим кораблем.
— В этом городе не болтать лишнего. Всех касается! — Ахмед окинул своих матросов злым взглядом.
Они согласно закивали — успели, видимо, заметить, как здесь осуществляется правосудие.
— Уплатим портовые пошлины и сразу будем грузить провизию, — распоряжался Ахмед. — Этим займутся шесть человек.
Матросы уставились в палубу — никому не хотелось откладывать прогулку по берегу.
Ничуть не смущенный их поведением командир попросту выбрал тех, кто оказался поближе к нему. Ромулу, Тарквинию и Мустафе удалось избежать наряда на работу.
— Остальные могут делать, что хотят, но чтобы неприятностей не было! Мечи на берег не брать. Только ножи. — Ахмед погрозил пальцем и добавил: — Любой, кто не вернется за час до темноты, останется здесь.
Лица моряков, собравшихся провести день на берегу, расплылись в широких улыбках. Уже много недель никто не пил спиртного и не заглядывал в бордель. И то, что они пришли в порт ранним утром, никого не смущало. У тех же, кому предстояло остаться на корабле, был несчастный вид.
Ромул сначала хотел надеть кольчугу, которую купил в Барбарикуме, но решил ограничиться рваной военной туникой. Его ржавые доспехи наверняка привлекли бы к себе слишком много внимания. Без оружия он чувствовал себя голым, но оставил лишь привешенный к поясу кинжал. Точно так же снарядился и Тарквиний. Год назад с ним случился солнечный удар, после которого он наконец прекратил носить под одеждой кирасу, но все еще отказывался сменить свою отороченную кожей юбку на набедренную повязку. Часть команды уже съехала на берег в лодке. Два друга отправились со следующим рейсом; за ними, как верный щенок, увязался Мустафа. Ромул давно уже не пытался отвадить его.
На дощатом причале бесконечной чередой тянулись груды товаров. Тюки ткани, окрашенной в пурпур, были сложены возле куч черепаховых панцирей, кип листовой меди и штабелей досок. Сильно и резко пахли ряды туго набитых развязанных мешков. Покупатели запускали туда руки, чтобы лучше ощутить запах предлагаемых на продажу специй и благовоний.
— Олибанум, мирра и киноварь, — сказал, принюхиваясь, Тарквиний; его глаза ярко сияли. — Если бы мы завладели этим, то разбогатели бы так, как нам и не снилось.
— И охраны нет! — изумился Ромул.
— У них есть вот это. — Тарквиний кивнул в сторону крепости. — А еще при входе в гавань имеется цепь, которую можно поднять и остановить любое судно.
Ромул почувствовал, как в нем растет тревога.
Но гаруспик, казалось, совсем не волновался, и юноша быстро успокоился. К тому же после столь долгого плавания пребывание в городе возбуждало нервы.
Покинув порт, они оказались на узких и грязных улицах Каны, вдоль которых тянулись выстроенные из кирпича-сырца трех- и четырехэтажные здания. Первые этажи, как и в Риме, были заняты лавками. Рядом с мясниками торговали и работали столяры, брадобреи, булочники, продавались фрукты и другая еда.
Женщин почти не было, если не считать полуодетых проституток, которые, стоя в дверях, без устали зазывали клиентов. Среди мужчин больше всего было арабов с коричневой кожей в заметных издалека белых хламидах, а также индийцев в набедренных повязках и тюрбанах. Попадались иудеи и финикийцы, а также люди с черной кожей и аристократическими лицами с высокими скулами.
— Смотри, они совсем не похожи на Ахмеда, — сказал Ромул, толкнув Тарквиния локтем.
— Они из Азании, это далеко на юг от Египта. Там, говорят, невероятно красивые женщины.
— Ну так давайте найдем публичный дом, — проворчал Мустафа. — Я уже и забыл, когда вставлял!
— Сначала в таверну, — возразил Ромул, которого замучила жажда. — Только попроще.
Тарквиний кивнул, а Мустафа не стал спорить.
Они свернули с главной улицы, и вскоре фасады домов сделались грязнее, а лавки — беднее. Зато борделей здесь было еще больше, и глаза Мустафы все сильнее заплывали похотливым сальцем. Многочисленные уличные мальчишки требовали подаяния. Ромул, прижимая рукой кошелек, делал вид, будто не замечает их, и осторожно шел дальше, смотря под ноги, чтобы не наступить на выброшенные из окон человеческие экскременты.
— Совсем как в Риме, да? — рассмеялся Тарквиний.
Ромул брезгливо скривился.
— Смрад точно такой же.
Долго искать им не пришлось — подходящая таверна подвернулась почти сразу. Передняя стена в помещении отсутствовала, пол покрывал толстый слой песка, который должен был впитывать пролитый алкоголь и кровь. Вся меблировка состояла из маленьких столиков и хрупких табуреток. В глубине зала было темно, свет с улицы туда не проникал, зато горели несколько масляных светильников, подвешенных к низкому потолку. Большинство посетителей составляли арабы, хотя попадались и представители других национальностей. Ромул протиснулся к деревянной стойке, а Тарквиний и Мустафа заняли столик в углу. На них обратилось множество любопытных взглядов, но никто не попытался завязать беседу, что вполне устроило Ромула. Когда же он подошел к столику с кувшином и тремя глиняными чашами, то почувствовал спиной пристальный взгляд, который, пожалуй, мог бы прожечь дыру в его тунике. Ромул, не оборачиваясь, наполовину вынул из ножен кинжал и медленно вдвинул его на место.
Тарквиний, не обращая ни на что внимания, попробовал вино и скорчил гримасу.
— Похоже на самый поганый ацетум, смешанный с лошадиной мочой.
— Ничего другого у них нет, — парировал Ромул. — И за это содрали хорошие деньги, так что придется пить.
Мустафа расхохотался и одним глотком опрокинул в себя содержимое чашки.
— Я лучше уж пойду к девкам. Наведаюсь в те бордели, — сказал он. — Обойдетесь без меня?
— Вполне. — Ромул снова обвел взглядом помещение и не обнаружил непосредственной опасности. — Увидимся здесь же.
Мустафа чуть заметно кивнул и исчез.
Вскоре вино уже казалось не таким отвратительным. Ромул поднял чашу и произнес про себя тост в честь Бренна. За время, проведенное на пиратской дау, он много думал и вновь и вновь вспоминал последний дар, полученный от галла. За минувшие годы боль утихла, и хотя Ромул все еще чувствовал скорбь, но понимал, в каком огромном, неоплатном долгу он перед Бренном. Если бы его друг не пожертвовал собой, не сидеть бы ему сейчас здесь. И Ромул был уверен, что Митра не мог не воздать Бренну по заслугам.
