потертостей, ссадин, открытых ран. Более того, под смирительными манжетами были проложены тряпки. Кожу берегли, пытаясь успокоить ненормальную. Это обыкновенная практика…
Жене так делали, когда она кричала, постепенно приходя в себя и вспоминая, через что вынужденно… Только по моей вине, только из-за меня… Я… Я… Я… Это всё из-за меня! Она тогда прошла через сексуальный ад. Через пытку… Но, слава Богу, осталась с головой и со мной. Она жива и никуда не денется. Ольга точно не уйдет, а я об этом позабочусь.
— Ром, я не хотел, — он подается на меня через круглый ресторанный стол. — Проехали? Без обид?
— Согласен.
— Чего сидишь? Кого тут ждёшь?
— Заказ, — оглядываюсь через плечо. — Уже пойду.
— Твоя, что ли, требует еду?
Надеюсь, что меня, но если я вдруг подвалю с пищевым походом, то, вероятно, за десерт сойду.
— Не скучай, — лениво поднимаюсь, неспешно отрывая зад.
— Не торопись. Царевна уже рядом. Чего это она так недовольна?
В смысле?
— Чем?
— Что-что? — хихикает, прикрыв лицо, Сашок.
— Да прекрати ты ржать! Что там происходит? — вцепившись в подлокотники смотрю в лицо козла, который пялится на то, что происходит за моей спиной. — Лёля пришла?
— Почти. Ты как раз ей демонстрируешь свой сексуальный зад. Сядь, родной! — он больно шлёпает по моим рукам и даже бьёт копытом. — Сядь, кому сказал, — рычит и тут же скалит безобразно зубы. — Ляля, как дела? Ты прекрасно выглядишь, — лабает комплимент в открытую, а в мою сторону добавляет хрень. — Купи ей что-нибудь из одежды. Ром, что на ней?
Это же моя футболка и домашние штаны, которые жена подтягивает до ушей, собирая у груди большим комком и зажимая по бокам мелкими подмышками, формируя кривые бугорки.
— Привет, — стою, согнувшись кочергой. — А ты…
— Где мои трусы? — хрипит, но всё же чётко выдает.
— О, как! — Сашка выставляет локти на стол и подпирает тяжелый подбородок крепким кулаком. — Юрьев, где её трусы? Тоже послушаю.
— Ч-ч-ч-что? — этот чёртов тик и мерзкое заикание, как обычно, весьма некстати подвалили.
— Ты их выкинул? — щурится жена.
— Ляль, а зачем с подобным мелочиться? — писюша пошло лыбится. — Правильно сделал. Молодец! Только надо было на сменку что-то женщине купить, прежде чем…
— Идём! — я резко выпрямляюсь, подхватив жену под локоть и сильно подтянув к себе, прижимаю крепко-крепко, располагая на себе.
— А как же заказ? — каким-то детским голосом начфин, как будто между прочим, мне напоминает. — Посидите, не бросайте.
— По дороге заберём. Вперёд! — подталкиваю Ольгу, которая из-за длины моих штанов ногами еле-еле передвигает.
Отстегать её по голой жопе? Какого хрена выперлась сюда? Решила всё-таки достать?
Держу в руках её мороженое и наш завтрак, который долго ждал. Стараюсь не смотреть на что-то несуразное, замотанное в мою домашнюю одежду.
— Это хамство! — она становится возле меня и несильно толкается в моё плечо. — Я не нашла своего белья, поэтому натянула твои боксеры и штаны. Извини, пожалуйста, — еле слышно шепчет, косится по сторонам и даже мне за спину взгляд бросает. — Ты злишься?
— Здесь до хрена озабоченных козлов, которые…
— У меня на лбу написано, что я на всё готова, Юрьев?
Чёрт, чёрт, чёрт! Брякнул и не подумал.
— Не надо разгуливать в таком виде по гостинице, в которой…
— В которой я ничем не отличаюсь от какой-нибудь путаны? — отступает, потому как я больше не чувствую её нежное тепло.
— Путаны? — обращаюсь к ней лицом. — Посмотри на меня, пожалуйста.
— У меня начались месячные. А ты…
Забрал трусы?
— Что тебе нужно? — шепчу в сильно покрасневший женский профиль. — Чем я могу помочь? В аптеку смотаться или…
Лифт наконец-то прибывает и, механически зевая, раскрывает гудящие от движения большие двери, за которыми стоит та пожилая пара, которую мы в этом месте встретили, но только поздно вечером вчера. Женщина нам с Лёлей всё так же мило улыбается, а потом кивает в знак приветствия, а мужчина вдруг протягивает мне руку и желает громко, но с небольшим покашливанием:
«Хорошего дня, друзья!»
— Верни трусы, урод! — жена внезапно и отчётливо, по крайней мере, почти по буквам и слогам, победоносно и весьма провокативно заявляет, а старички на это обращают, естественно, особое внимание и даже останавливаются. — И вам хорошего дня, — но всё же добавляет, шипя и брызгая слюной, а после забирается в кабину, трамбуясь плотно в свой любимый угол.
Нежность, видимо, закончилась. А с минетом кого-то лихо прокатили.
— Я сливочное купил, — зачем-то сообщаю, заходя за ней.
— И что?
— Ты ведь его любишь.
— Пошел ты! — теперь я вижу спину и взлохмаченный, почти гнездо, затылок.
«Прости» — и всё! Мы снова будем счастливы. Одно дурное слово и я опять «её любимый», с которым жене спокойно, хорошо, тепло, умиротворенно и надежно.
— Оль?
— Ты меня стыдишься, Юрьев? — жена вдруг задает вопрос, на который, если честно, я не знаю, что ответить.
Такое мы с женой неоднократно проходили. Всё выдумка! Наглая брехня. Красивая, но откровенная ложь. Не было такого. Никогда. Лёлька фантазирует и строит жертву из себя. Специально нагнетает?
— Нет.
— Почему ты не смотришь на меня?
Не смотрю? Полагал, что это мы уже обговорили. Тем более что я не отворачиваюсь, всегда ищу её глаза… Я, черт возьми, стараюсь. Она несправедлива. Стоп! Это всё из-за гребаных трусов? Мы в металлическом корыте поругаемся, потому что Лёлька внезапно потекла, а я, нахал, забрал её бельё? Ну ни хрена себе причина!
— Я их постирал, — шагаю по кабине, раскачивая здоровую коробку. — Слышишь?
— Да.
Представляю, что бы началось, если бы такое я сказал в присутствии Фролова. Сашка чересчур болтлив, вернее, он просто слишком разговорчив. А такое «великое» событие наш сумасбродный финик точно не оставил бы без своего внимания. О том, что я сделал, знала бы вся контора, начиная от курьера и заканчивая боссом, которому сейчас уж точно не до нас, когда «такое» происходит с Асей.
— Я их постирал, когда брился утром, а потом повесил на комнатный радиатор.
— Сейчас ещё тепло, Юрьев. Отопление не включено.
Мне надо было вывесить их на балкон? Как гордо реющее знамя? Как доказательство того, что жена со мной спала?
— Перевесишь туда, куда посчитаешь нужным. Я хочу спросить, — раздуваю воздух, приподнимая на её затылке выбившиеся из неаккуратного хвоста волосинки, как жесткие ворсинки. — Сменим тему? Ответишь сразу или подождём, пока твои стринги высохнут?
— Это не стринги.
— Оль…
— Говори! — я вижу, как она поднимает голову и как будто подбирается, сосредотачивается и готовится уже давать отпор.
Неважно. Что бы я, козлина, не спросил, толкового, правдивого ответа всё равно не получу, но попробовать, однако,
